«Имейте, милый мой, терпенье!»: о революционере Феликсе Волховском

6 июля 1846 года в Полтаве родился выдающийся революционер-народник Феликс Вадимович Волховский. Его родители принадлежали к старинному дворянскому роду, но молодой Феликс встал на пути революционной борьбы. Поступив в Московский университет, он стал секретарем украинской студенческой общины. Тут же в Москве же Волховский был впервые арестован в 1866 году вместе с  будущим известным народовольцем Германом Лопатиным по делу так называемого «Рублевого общества». Эта организация провозглашала своей целью ведения просветительской и агитационной работы среди крестьянства путем чтения легальной политической и исторической литературы. На свободу Феликс Волховский вышел в августе 1868 года. Впрочем, настоящей «свободы» для него так и не наступило – он находился под полицейским надзором. В 1869 году последовал новый арест, на это раз по делу «Народной Расправы» Сергея Нечаева. Злая ирония заключалась в том, что Волховский был одним из самых последовательных противников Нечаева в революционной среде. Феликс Вадимович считал недопустимыми провокацию и обман в качестве методов революционной борьбы в то время как время лидер «Народной Расправы» строил свою организацию именно путем манипуляций, шантажа и сознательного введения в заблуждение своих товарищей. Однако царская полиция во фракционных разногласиях разбираться не стала, а просто хватала всех «подозрительных» и «неблагонадежных». По Нечаевскому делу Феликс Волховский провел в заключении более двух лет в московских тюрьмах и в Петропавловский крепости.

В заключении Волховский написал автобиографическое стихотворение «Терпение». Герой обращается к тем «нетерпеливым», которые, оказавшись в трудной ситуации, клянут судьбу и мечтают о быстром разрешении своих проблем. Сам он придерживается более стоического мировоззрения: в тюрьме он понял, «что в жизни главное – терпенье». В то же время это не терпенье обывателя, готового покорно сносить несправедливости, лишь бы его не трогали, а терпенье бойца, который сохраняет веру и готовится к предстоящей решительной битве с врагом. Трудности не становятся для него поводом для отчаяния, они лишь закаляют волю. Слова Феликса Волховского вполне могут быть адресованы всем тем, кто глядя на сегодняшнюю российскую действительность, опускают руки, мол «в этой стране изменить ничего нельзя». Нет, это не так, на самом деле можно. «Имейте, милый мой, терпенье!» – обращается к нам Феликс Волховский.

Сам остался до конца верен своим убеждениям. После выхода на свободу он сразу же бросился в «хождение в народ». Судился на «Процессе 193-х», был приговорен к ссылке. В заключении неоднократно подвергался избиениям со стороны надзирателей, из-за чего частично лишился слуха. После окончания срока, чтобы не быть вновь арестованным, эмигрировал, поселился в Лондоне. Вместе с легендарным Сергеем Степняком-Кравчинским организовал «Общество русской свободы», взял на себя всю редакторскую деятельность в Фонде вольной русской прессы после смерти Степняка-Кравчинского в 1895 году. После основания Партии социалистов-революционеров присоединился к ней. Умер Феликс Вадимович Волховский 2 августа 1914 года в Лондоне. На церемонии прощания с ним присутствовал Петр Кропоткин.

Предлагаем ознакомиться со стихотворение Феликса Волховского «Терпение»:

ТЕРПЕНИЕ
                       Давно уж я в тюрьму попал
                       (По воле неба, без сомненья)
                       И, сидя в ней, вполне познал,
                       Что в жизни главное — терпенье.
                       С тех пор, едва замечу где
                       Нетерпеливое волненье, —
                       Твержу всегда, твержу везде:
                       «Терпенье, господа, терпенье!»
                       Неблагодарный арестант
                       Всё жаждет лучшего удела:
                       Зеленый воротник и кант
                       Клянет, крича, что «тянут дело».
                       «Уж сил нет долее страдать,
                       Меня убьет сердцебиенье»…
                       (Чудак, — не хочет умирать!)
                       «Имейте, милый мой, терпенье!»
                       Старуха, арестанта мать,
                       Всё молит об освобожденьи.
                       «Мой друг, старайтесь же понять
                       Всю непристойность нетерпенья…»
                       «Стара я, — говорит она, —
                       Не опоздало бы решенье…»
                       — «Ах, боже мой, — не вы одна!..
                       Имейте, мать моя, терпенье!»
                       Болезненный отец-старик
                       О сыне каждый день вздыхает
                       (Чудак, в два года не привык!)
                       И на судьбу свою пеняет:
                       «Работать не могу уж я,
                       Работник-сын мой в заключеньи,
                       А хлеба требует семья»…
                       — «Что ж делать, сударь мой, — терпенье;
                       Забравшись в темный уголок,
                       Тоскует девушка: «Мой милый,
                       Когда ж мученьям нашим срок?
                       Когда же срок тюрьме постылой?
                       Все лучшие мои года
                       В тоске проходят и в томленьи»…
                       — «Стыдитесь, право, господа, —
                       Имейте ж крошечку терпенья!»

                       12 сентября 1871

Алексей Макаров

Алексей Макаров: Обнулить монарха и разбить скрепы: Андрей Желябов на суде

Первого марта 1881-го года пожизненный срок императора Александра II Вешателя обнулился окончательно и бесповоротно. Игнатий Гриневицкий, который своей рукой поставил точку в деле обнуления тирана, сказал в своем предсмертном письме: «Это необходимо для дела свободы, так как тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут правлением монархическим, неограниченным, а мы – деспотизмом…»

Игнатий Гриневицкий
Игнатий Гриневицкий

На Екатерининском канале Игнатий Гриневицкий бросал в царя вторую бомбу. Бросал почти вплотную, чтобы во что бы то ни стало завершить дело Исполнительного комитета «Народной воли». Революционер погиб, и ценой своей жизни довел до конца план покушения. Тирана не стало.

Первую бомбу бросал Николай Рысаков. В результате взрыва карета царя остановилась, Рысаков же был схвачен. Андрей Желябов, член Исполнительного комитета «Народной воли», который занимался подготовкой цареубийства с лета 1879 года, был арестован за два дня до покушения, 27 февраля. Узнав о смерти Александра II, и об аресте Рысакова, он потребовал своего привлечения к делу 1-го марта в качестве обвиняемого. Прокурору судебной палаты он подал следующее заявление:

«Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы, если Рысакова намерены казнить, – было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения».

Из этого заявления становится понятным, что громкий суд Желябов намеревался превратить в трибуну для революционной пропаганды. В его планы входило сделать политические заявления программного характера в ходе процесса. К этому мы еще вернемся. Арестованный же Рысаков оказался совершенно не готов к своей новой роли – к роли подсудимого революционера. Испуганный картинами скорого неизбежного повешения, о котором красочно и живо ему рассказывали следователи, лишенный сна постоянными допросами, он начал сдавать. Началось «сотрудничество» совершенно невинно – Рысаков подтвердил на очной ставке, что это Желябов планировал покушение и выбрал его, Рысакова, на роль бомбиста. Не секретная в общем информация – ведь Желябов и сам этого не отрицал. Но потом в руках у следствия оказались и более важные сведения. В ночь с 2 на 3 марта полиция нагрянула на указанную Рысаковым конспиративную квартиру, где находились народовольцы Николай Саблин и Геся Гельфман. Саблин отстреливался и выпустил последний патрон себе в висок. Гельфман была арестована. На следующий день в этой же квартире в полицейскую засаду угодил не знавший о провале участник народовольческой боевой рабочей дружины Тимофей Михайлов. Он, как и Саблин, оказал вооруженное сопротивление при аресте и ранил из своего револьвера двух полицейских чинов. Тимофей Михайлов входил 1-го марта в число бомбистов. Однако он отрицал свое участие в цареубийстве и прямых улик его участия в покушении у следствия не имелось. За исключением признательных показаний Рысакова, на которых в итоге строилось обвинение.

Софья Перовская, участница Исполнительного Комитета «Народной Воли», которая в ходе подготовки покушения проживала вместе с Желябовым, была узнана на улице и арестована 10-го марта. На следствии Рысаков подтвердил, что Перовская осуществляла организаторскую работу: начертила план действий, указала участникам цареубийства их исходные позиции и раздала бомбы. 17-го марта арестовали Николая Кибальчича. На очной ставке Рысаков указал на него, как на «техника», который, вместе с Софьей Перовской, принес в день покушения бомбы на конспиративную квартиру. Согласно его показаниям, «техник» также провел короткий инструктаж о принципе действия метательных снарядов. Впрочем Кибальчич не отрицал на следствии, что с лета 1879 года он занимался изготовлением взрывчатки для исполнения назначенной Исполнительным Комитетом «Народной Воли» цели – цареубийства. Никаких неизвестных полиции имен он при этом конечно же не называл.

Суд над первомартовцами
Суд над первомартовцами

Первомартовцев судило Особое присутствие Правительствующего сената, созданное во время правления Александра II специально для рассмотрения политических дел. Суд стал чрезвычайно громким событием, к которомы было приковано внимание российской общественности и международного социалистического движения; его протоколы, вместе с «обвинительным актом» (обвинительным заключением) и приговором были напечатаны впоследствии отдельным изданием. Андрей Желябов использовал процесс для освещения позиции Исполнительного Комитета «Народной Воли» , и поэтому отказался от адвоката. Защитник, который предъявлял бы суду «смягчающие обстоятельства», и тем самым частично оттенял бы политическую составляющую дела, ему был не нужен. При этом с юридической точки зрения он сделал все возможное для спасения Тимофея Михайлова, у которого были шансы избежать виселицы. При даче показаний на судебном следствии Желябов прямо отрицал, что Михайлов входил в число отобранных Исполнительным Комитетом бомбистов. А во время допроса квартирной хозяйки Рысакова, признавшей в Михайлове одного из посетителей своего жильца, он утверждал, что его свидетельница там никак не могла там видеть поскольку «посетители сидели затылками к дверям, так, что их лиц не было видно». Но все эти доказательства невиновности, которые, с точки зрения права, суд должен был принять во внимание, Особое присутствие Правительствующего сената проигнорировало. Тимофея Михайлова приговорили к смертной казни на основании показаний одного только сломленного Рысакова. Напоминает наши дни, не так ли?

Не меньше похоже на современность выступление прокурора Муравьева. Читая его хорошо подготовленную, идеологизированную обвинительную речь, невозможно не подумать о нынешней государственной пропаганде за поправки в конституцию. Свое выструпление прокурор начинает призывом к возмездию за гибель «Мудрого Законодателя обновленной России». Напоминает хвалебные оды нынешнему монарху. Революционное движение и вообще любая оппозиция царской власти определяется прокурором как явления «не русские», противоречащие «русскому духу», враждебные России. Социализм объявлялся «западным недугом», его приверженцы – отщепенцами, оторванными от общества изгнанниками. Здесь реакционное краснобайство Муравьева достойно цитирования:

«Сомнения нет и быть не может – язва неорганическая, недуг наносной, пришлый, приходящий, русскому уму несвойственный, русскому чувству противный. Русской почве чужды и лжеучения социально-революционной партии, и ее злодейства, и она сама. Не из условий русской действительности заимствовала она исходные точки и основания своей доктрины. Социализм вырос на Западе и составляет уже давно его историческую беду».

Русский народ, которому, по мнению Муравьева, социализм был чужд, описывается в очень «скрепоносном» духе: «Существующий народный строй верит в в Бога Всемогущего и Всеблагого, исповедует Христа Спасителя, в религии ищет и находит утешение, силы и спасение». Такая вот вечная российская скрепа, навязываемая народу сверху – молчать в ответ на бесконечные страдания и «утешаться» религией. Вообще, невольно возникает вопрос, уж не в обвинительных ли речах сановников романовских времен искали сегодняшние пропагандисты вдохновения, когда они креативили рекламные компании за поправки в конституцию? Ведь сходства формулировок очевидны, несмотря на временной отрывок в 140 лет.

Перовская и Желябов
Перовская и Желябов

Что противовопостовлял Желябов на процессе этим государственническим идолам – империи, «русской почве» (уж не отсюда ли «русский мир»?), официальной религии? Революционер рассмеялся, когда прокурор в своем патриотическом порыве отправлял всех подсудимых на виселицу. Муравьев прервал обвинительную речь и произнес знаменитую фразу: «когда люди плачут, Желебовы смеются!» Но ведь без смеха прокурорское лицемерие слушать было трудно. По поводу «христолюбия», которой прикрывалась царская власть, народоволец еще в самом начале процесса заявил, что отрицая православие, считает учение Иисуса Христа своим нравственным побуждением и что «вера без дел – мертва есть, и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за права угнетенных и слабых, и если нужно, то за них и пострадать». То есть религиозному «утешению», которым царская власть пыталась держать народ в покорности, революционер противопоставлял деятельное сострадание и сопротивление. Позже, во время прений, Желябов, постоянно прерываемый судьями, успел сказать, что народные интересы не имеют ничего общего с интересами российской власти. Первые поколения российских социалистов, которые шли в народ, узнали подлинные интересы простых людей. Этим социалисты отличались от властных пропагандистов, лживых проповедников «смирения» и «утешения». Народным мечтам отвечало социалистическое учение, с которым его знакомили молодые вольнодумцы. Однако правительственные репрессии помешали мирной работе. Правительство и его репрессивный аппарат стали непреодолимым препятствием на пути просветительской и агитационной деятельности, утверждал Желябов, а выходом стал политический террор. По мнению Желябова, даже если бы террористические акты не вызвали революционный взрыв, они привели бы к серьезной демократизации общественной жизни. Соответственно, более широкая социалистическая агитационная работа стала бы возможной. Цареубийство и политический террор – вот что, по мнению подсудимого революционера, выражало народные чаяния в условиях тирании и ожесточенных правительственных репрессий.

Здесь надо отметить, что выступление Желябов отражало официальную позицию Исполнительного комитета «Народной Воли», но не всех народников-сторонников революционного террора. Согласно Желябову, террор в общем носил ограниченный характер и должен был направляться исключительно против политической верхушки империи. Он сказал в частности: «Оставляя деревню, я понимал, что главный враг партии народолюбцев-социалистов – власти». Смыслом цареубийства являлись таким образом политические реформы с целью демократизации общества. Если бы политической свободы стало больше, террор мог бы прекратиться, утверждал Желябов. В своем выступлении на суде он опровергал утверждение прокурора, что идеология «Народной Воли» отражена в брошюре революционера и будущего выдающегося ученого Николая Морозова «Террористическая борьба»; согласно Морозову, террор являлся основным методом завоевание политической и экономической свободы угнетенными классами и должен был принять массовый характер. Согласно позиции Желябова на суде, террористическая деятельность отводилась относительно узкой группе революционеров, террор оставался инструментом завоевания политических перемен, а не основой стратегии социалистического преобразования общества.

Последнее поколение народовольцев в лице Александра Ульянова и его товарищей из «Террористической фракции партии ”Народная Воля»” , а также левые народники – максималисты и левые эсеры – в своей теории пошли по пути Морозова, а не Желябова. Но Андрей Желябов все равно стал олицетворением этического идеала для революционера. Его смелость на суде, перед лицом неминуемой казни, вдохновляли борцов за народное дело на новые подвиги. И сегодня мы знаем, что нигде слово борца не звучит так громко и чисто, как на суде, когда оно бросается в лицо прокурорам и судьям.

А что стало с Рысаковым, решившим малодушием купить себе жизнь? Ни показания на Михайлова и остальных, ни сдача всей известной ему информации о «Народной Воли», ни ходатайства адвоката о снисхождении в связи с его 19-ти летним возрастом не спасли Рысакова от петли. Он подал прошение о помиловании, но и в этом ему было отказано. В день приведения приговора в исполнение, 3 апреля 1881 года, жандармы откровенно издевались над Рысаковым. Его повесили последним, после того, как под тяжестью тела довольно крупного Тимофея Михайлова два раза обрывалась веревка, и после того, как Андрею Желябову палач затянул петлю под подбородком, что сильно продлило физические мучения. Страшно даже представить, в каком состоянии находился цеплявшийся любой ценой за жизнь Рысаков, когда очередь дошла до него. Российское государство охотно упивается страданиями однажды оступившегося, использованного, добровольно согласившегося на роль ничтожества.

Сегодня это государство с его «исторической преемственностью» закрепляет власть обнулившегося президента с помощью все тех же скреп, которыми прокурор Муравьев сотрясал воздух на суде над первомартовцами. Великая Россия, добрый царь и терпеливый, смиренный народ – сегодня, как и прежде, этими словами прикрывается безграничная власть и роскошь верхов, и забитость, бесправие, нищета простых людей. Во имя этих скреп выносятся жестокие приговоры. Тогда Андрей Желябов смог нанести этому государству сокрушительный удар. Как революционной борьбой, так и своим бесстрашием на суде.

Алексей Макаров

Точка зрения авторов статей на портале leftblock.org является их личным мнением и может не совпадать с мнением редакции портала.

Алексей Макаров: Дух ушкуйников. Восстание в США и максималистский взгляд на экспроприации

Совсем недавно в Москве молодой человек захватил офис Альфа-банка. На видеозаписи, распространенной позднее Следственным комитетом, захватчик сказал, что целью его действий было «узнать правду». На основании этого странного высказывания ряд СМИ поспешили назвать действия Алексея Барышникова, так зовут арестованного, следствием душевного расстройства. Вполне возможно. Но могли им двигать и совсем иные мотивы. Помимо мнимых психических заболеваний у Барышникова были долги на почти два миллиона рублей. Нет надобности объяснять, что такие деньги и в более «сытые» времена было достать крайне непросто, а в условиях нынешнего кризиса – вовсе невозможно. То есть перед нами очевидный пример того, как душевные болезни, если они вообще были, становятся следствием социальной неустроенности.

Гораздо более успешное изъятие эксплуататорской собственности произошло накануне захвата Барышниковым Альфа-банка в подмосковных Химках. Там неизвестные попросту взорвали банкомат и похитили деньги. Полиция осталась ни с чем – похитители просто скрылись.

В настоящее время государственная и буржуазная собственность перераспределяется путем прямого действия в пользу обездоленных на другом конце земного шара. Соединенные штаты Америки охвачены народным восстанием, вызванным убийством полицейскими-расистами чернокожего Джорджа Флойда. Американские пролетарии грабят супермаркеты и проводят иные формы экспроприации. Многие российские либеральные оппозиционеры уже успели окрестить эти действия повстанцев «криминалом». А либертарианец Михаил Светов и вовсе открыто поддерживает американского президента Дональда Трампа. Что же, либералы и либертарианцы своей оценкой народного восстания показали свое истинное лицо.

Как относиться сторонникам революционного преобразования общества к такому «криминалу»? Чтобы ответить на этот вопрос, я проанализирую взгляд российских эсеров-максималистов на теоретические и практические стороны экспроприаций. Несмотря на временной отрезок, выводы, сделанные более ста лет назад, могут оказаться актуальными и в наши дни. К тому же максималисты организационно оформились уже в ходе Первой российского революции 1905 – 1907 гг., в период социального кризиса. Поскольку сегодня отрицать наличие глобального кризиса, который неизвестно чем закончится, невозможно, их идем представляются мне особо важными.

Союз социалистов-революционеров максималистов (ССРМ) официально заявил о своем создании в октябре 1906 года, после конгресса в финском городе Або (Турку), хотя фактически к тому времени максималистские организационные структуры действовали более полугода. Свое отношение к экспроприациям максималисты выражали в программном документе «Сущность максимализма», включающем в себя резолюции организационной конференции. Пятая резолюция так и называлась, «Об экспроприациях». Резолюция гласила, что экспроприация государственных средств, как способ финансировать революционную борьбу, допустим и может осуществляться по решению локальных отделений ССРМ. Конференция признавала и «частные» экспроприации, то есть атаки на частный капитал. Но для таких акций требовалось согласие Центрального Исполнительного Бюро Союза социалистов- революционеров максималистов. Межрегиональная координация ССРМ была сильно затруднена полицейскими репрессиями, и как получение такой санкции на экс действовало на практике, не совсем понятно. К теме «частных» максималистских экспроприаций я еще вернусь.

Никто не подходил к экспроприациям с таким размахом, как максималисты. Эксы, ими устроенные, неоднократно превращались в настоящие уличные сражения. Чуть более, чем за неделю до открытия финской конференции, в Петербурге состоялась знаменитая экспроприация в Фонарном переулке. Максималистские боевики атаковали хорошо охраняемую карету, перевозившую крупную сумму денег из таможни в Государственный банк. Было взято 400 тысяч рублей, однако в завязавшемся бою революционеры тоже понесли серьезные потери. Двое боевиков (псевдонимы «Соломон» и «Ленька») погибли в перестрелке, еще четверо, в том числе руководитель операции с псевдонимом «тов. Сергей» (настоящее имя так и осталось невыясненным), были арестованы. По всему Петербургу начались аресты и облавы возможных пособников экспроприаторов. В итоге 17 октября 1906 года одиннадцать максималистов предстали перед военно-полевым судом, из них восемь (Василий Виноградов, «тов. Сергей, Якоб Смирнов, Ицко Рабинович, Иван Мишин, Иван Толмачев, Степан Голубев, Василий Стребулаев) были приговорены к повешению. На следующий день в Кронштадте приговор был приведен в исполнение («Каторга и ссылка», 1925, № 7, с. 90).

Вместе с тем, помимо таким масштабных операций, как экспроприация в Фонарном переулке, на протяжении второй половины 1906 – 07 гг. нарастала тенденция к расширению более мелкой экспроприаторской практики. Отчасти это объясняется тем, что государственные финансовые учреждения получили усиленную охрану. Но был и еще один немаловажный аспект. Целью этих более мелких эксов часто являлось не только создание материальной базы для революционной борьбы, но и повседневное «финансирование» самих боевиков. Таким образом, эта форма экспроприаций имеет очевидные сходства с нынешним американским «лутингом» – грабежами во время бунтов. И причины те же – социальный кризис, обнищание огромной массы и без того бедного угнетенного класса. В ходе революционных событий 1905-го года множество рабочих, принимавших участие в революционных выступлениях, были выкинуты со своих рабочих мест. В сельской местности свирепствовали карательные экспедиции, подавлявшие крестьянские восстания. Таким образом, значительная часть трудового населения просто не имело средств к существованию. В этом отношении весьма показательны слова рядового петербургского социал-демократического боевика Н. Ростова, участвовавшего в нападении на столичную черносотенную штаб-квартиру в трактире «Тверь»; само нападение стало результатом низовой инициативы рабочих-боевиков с Невского района. «Многие из наших дружинников за свою революционную деятельность были выброшены с фабрик и заводов, слонялись без дела, порой голодали» – писал он («Каторга и ссылка», 1925, № 7, с. 53). Далее Ростов рассказывает, что рядовые сд-боевики участвовали в мелких эксах, несмотря на запрет партийного руководства. По его мнению, наиболее энергичная часть трудящейся молодежи, получившая оружие и научившаяся этим оружием пользоваться, просто не могла просто сложить маузеры и браунинги в укромном месте и «готовиться к решающему моменту», как этого хотели вожди РСДРП – оружие шло в ход сразу. Партийные запреты вели только к тому, что боевики оставляли ряды социал-демократов и присоединялись к более радикальным революционным фракциям.

Еще более красочное описание боевика-рабочего, присоединившегося к ССРМ и не имевшего абсолютно никаких средств к существованию, оставил Григорий Нестроев (Гирш Цыпин) в своих мемуарах «Из дневника максималиста». В конце 1906 года ведомая Михаилом Соколовым Боевая Организация максималистов была полностью разгромлена. Самого Соколова повесили 2 декабря 1906 года. В январе 1907 года участники ССРМ предприняли попытку воссоздать БО. При ней была сформирована экспроприаторская группа из десяти рабочих Петербургского района столицы во главе с Христианом Маурером. Нестроев красочно описывает одного из боевиков, вошедшего в эту группу, и в то же время показывают то положение, в котором оказался трудовой класс в революционные годы. Приведу здесь это описание:

«Живой, подвижный, энергичный, всегда улыбавшийся и веселый, он как бы дополнял собой мрачного Христиана, строгого и необщительного. Он искал боевое дело. Но не только приложить куда-либо свою силу, даже выйти из комнаты он не мог: не было ни сапог, ни пальто, ни шапки. Он безропотно сидел дома и читал. Долго сидение без работы сильно его озлобили, и он делался постепенно ярым сторонником экономического террора не только против капиталистов, но и против представителей таких учреждений, как черносотенные или буржуазные городские самоуправления» (Григорий Нестроев, «Из дневника максималиста», с. 77).

Среди американских бедняков, экспроприирующих сейчас в повстанческом порыве буржуйское добро, наверное тоже много таких, которые «безропотно сидели дома и читали» впроголодь во время карантина. А сейчас народные смельчаки путем прямого действия обеспечивают себя и своих товарищей всем необходимым для продолжения борьбы. Почему бунтарь или бунтарка должны голодать, если деньги можно раздобыть в кассе супермаркета, пищу на его полках, а взамен старых, прохудившихся башмаков можно обуться в новые «найки» или «адидас». Кроме того, чисто тактически постоянные экспроприационные набеги заставляют полицию, армию и нацгвардию распылять свои силы, что ведет к перехвате инициативы повстанцами.

Вопрос об экспроприациях в контексте революции и партизанской войны фундаментально разбирается в опубликованной в 1907 году статье максималистского публициста под псевдонимом Гр. С. «Тактика экспроприаций». В этот период экспроприации становятся основной практикой максималистов, и автор давал ей теоретическое объяснение. Могут ли настоящие революционеры становится на защиту государственного и буржуйского добра, задается вопросом автор. И сразу же дает на него ответ – конечно же нет, ведь если революция носит социалистический характер, то вся собственность должна перейти народу. Тем более, что правящие классы обирали этот народ на протяжении столетий. Поэтому не должно быть никакого места «святости частной собственности». В своей аргументации автор красочно противопоставляет российское революционное движение тем западным социалистам, которые держат рабочих в узде законности и уважения к буржуазному праву. Приведу здесь этот отрывок:

«В то время, как в других странах безработные мрут с голоду в буквальном смысле этого слова, боясь нарушить ”святость” частной собственности, русские рабочие не бояться этого: историческая жизнь России не дала такого обильного материала для того, чтобы этот предрассудок свил себе прочное гнездо в головах пролетариата и трудового крестьянства. Если еще принять во внимание время, переживаемое нами, то сделается вполне понятным, почему экспроприаторская тактика так заразительна, почему экспроприации растут, как грибы после дождя. Они растут, ибо растет голод и нищета. Лучше умереть, как экспроприатор, чем голодной смертью, как раб буржуазных предрассудков в своей умеренности.» (Сборник статей «Воля труда», 1907, с. 52).

К нынешним российским рабочим данная Гр.С. характеристика к сожалению неприменима, ибо они придерживаются этих самых буржуазных предрассудков один дремучее другого. Но на другом конце земли находятся бойцы, которые в эпоху капиталистического кризиса с голоду подыхать не собираются, а скорее отберут у господ то, что им и так по праву причитается.

Автор пишет, что в адрес максималистов, сторонников экспроприаций, раздаются обвинения в дезорганизации и деморализации революции грабежами. Революционное движение дескать превращается в криминал. Эти обвинения совершенно беспочвенны, отвечает Гр.С. В доказательство своей позиции он приводит революционное движение прибалтийских стран. Надо отметить факт, который сильно огорчит многих красных великодержавных шовинистов: в Прибалтике революция получила куда более широкий размах, чем в большинстве российских регионов. В прибалтийских странах в годы Первой российской революции шла настоящая гражданская война. Революционные организации создали партизанские отряды так называемых «лесных братьев», которые нападали на полицию, войска, помещиков, осуществляли террористические акты и экспроприации. В Латвии значительная часть сельской округи и вовсе на какой-то период полностью оказалась под контролем революционеров (С.Г. Александрович, «К вопросу об историческом опыте борьбы полиции Российской империи с терроризмом в Прибалтийском крае в 1905 – 1907 гг.»).

Революционное движение Прибалтики, которое перешло к тактике активной партизанской войны, максималист Гр. С. ставит в пример своим читателям. Здесь теория не расходилась с практикой: в 1907 году ССРМ предпринял попытку создать партизанские отряды наподобие «лесных братьев» в Поволжье. Эта инициатива правда не получила прибалтийского размаха по причине скорых полицейских репрессий. Отвечая на упреки в деморализации революции автор подчеркивает, что для «лесных братьев» эксы стали повседневностью, естественной формой обустройства партизанского быта. Однако использование этого метода не сделало из сознательных революционеров жадных до наживы уголовников. Вот что он пишет:

«Ведя такой образ жизни, они (”лесные братья”), естественно, должны для своего пропитания прибегать ко всякого рода экспроприациям имущества казенного и частного – пасторов, баронов и иных. Между тем мы еще не слыхали о деморализующем влиянии этих ”конфискаций” на ”лесных братьев”. Думаем, что и не услышим. Чем это объяснить? Объясняется это тем, что ”лесные братья” – не ночные грабители, а народные мстители. Воодушевленные одной идеей – идеей мести народным врагам, идеей борьбы с народными поработителями и предателями, они отдали этому делу всю свою жизнь, всего себя. Все они социалисты и революционеры. Для них ”конфискация” – средство пропитания и вооружения, средство, к которому они прибегают в зависимости от требований ”дела”.» (Сборник статей «Воля труда», сс. 58 – 59).

Таким образом, экспроприация государственного и частного добра как основное средство материального обеспечения не превращает экспроприаторов в бандитов, не отменяет их идеологической сознательности. Ведь отобранные ими средства используются для того, чтобы поддерживать свои силы и продолжать борьбу наиболее эффективным образом. Поэтому не может называться революционером тот, кто анализируя восстание в США, называем «криминалом» действия повстанцев только потому, что они покусились на государственную и частную собственность.

Максималист Гр.С. в своей статье поэтично называет участников эксов «ушкуйниками». Что хотел сказать автор этой на первый взгляд анахроничной терминологией? Напомню, что ушкуйники – это средневековые пираты из Новгородской республики. И если сам Новгород, который формально так и не покорился Золотой Орде, остался в народной памяти символом свободы, то ушкуйники, удальцы на судах-ушкуях, грабившие владения золотоордынских ханов, были самыми свободными из свободных. В песнях и сказаниях ушкуйники стали воплощением духа непокорности, восстания, вооруженного сопротивления власти. Настоящая, отвоеванная мечом или топором, свобода, короткая, полная подвигов жизнь и героическая смерть. Впрочем такая участь бунтарю куда слаще, чем жизнь холопа или даже князя-золотоордынского данника. Такую память хранит народ об ушкуйниках. Это вековая мечта о свободе, которую власти так и не удалось отобрать у порабощенного ей народа, реализовывалась в революции, в смелых экспроприациях, в нападениях на полицию. Об этом писал автор-максималист. А сегодня дух ушкуйников жив в американских повстанцах, сегодня гуляет вольная голытьба на улицах американских городов.

Ушкуйники. Новгородская вольница. Картина С. М. Зейденберга

Итак, подытожим. Максималистский взгляд на экспроприации, сформулированный во время Первой российской революции, применим к событиям, которые сегодня мы можем наблюдать в США. В условиях социального кризиса и народного обнищания экспроприации государственного и частного капитала являются совершенно логичным явлением. Народное восстание делает экспроприации массовыми. Наверное американские супермаркеты грабят и не имеющие каких-либо четко обозначенных революционных целей люди. Но это не отменяет того факта, что экспроприации являются формой классовой борьбы, органично сочетающейся с другими методами прямого действия. Кроме того, пренебрежительное отношение к буржуйской частной собственности, демонстрируемое повстанцами, является чувством социалистическим. Через конфискацию путем прямого действия государственного и частного добра восстание получает социалистический характер – ведь под удар попадает не только государственная политика и проблема полицейского расистского насилия, но и сам принцип частной собственности. Экспроприация – верный спутник революции, идущей прямо к социалистической цели.

Алексей Макаров

*Ушкуйники (от древнерусского ушкуй – речное судно с вёсламиновгородские отряды (до нескольких тысяч человек), формировавшиеся для борьбы с политическими и торговыми противниками, появились в 20х гг14 в.

Точка зрения авторов статей на портале leftblock.org является их личным мнением и может не совпадать с мнением редакции портала.