«Имейте, милый мой, терпенье!»: о революционере Феликсе Волховском

6 июля 1846 года в Полтаве родился выдающийся революционер-народник Феликс Вадимович Волховский. Его родители принадлежали к старинному дворянскому роду, но молодой Феликс встал на пути революционной борьбы. Поступив в Московский университет, он стал секретарем украинской студенческой общины. Тут же в Москве же Волховский был впервые арестован в 1866 году вместе с  будущим известным народовольцем Германом Лопатиным по делу так называемого «Рублевого общества». Эта организация провозглашала своей целью ведения просветительской и агитационной работы среди крестьянства путем чтения легальной политической и исторической литературы. На свободу Феликс Волховский вышел в августе 1868 года. Впрочем, настоящей «свободы» для него так и не наступило – он находился под полицейским надзором. В 1869 году последовал новый арест, на это раз по делу «Народной Расправы» Сергея Нечаева. Злая ирония заключалась в том, что Волховский был одним из самых последовательных противников Нечаева в революционной среде. Феликс Вадимович считал недопустимыми провокацию и обман в качестве методов революционной борьбы в то время как время лидер «Народной Расправы» строил свою организацию именно путем манипуляций, шантажа и сознательного введения в заблуждение своих товарищей. Однако царская полиция во фракционных разногласиях разбираться не стала, а просто хватала всех «подозрительных» и «неблагонадежных». По Нечаевскому делу Феликс Волховский провел в заключении более двух лет в московских тюрьмах и в Петропавловский крепости.

В заключении Волховский написал автобиографическое стихотворение «Терпение». Герой обращается к тем «нетерпеливым», которые, оказавшись в трудной ситуации, клянут судьбу и мечтают о быстром разрешении своих проблем. Сам он придерживается более стоического мировоззрения: в тюрьме он понял, «что в жизни главное – терпенье». В то же время это не терпенье обывателя, готового покорно сносить несправедливости, лишь бы его не трогали, а терпенье бойца, который сохраняет веру и готовится к предстоящей решительной битве с врагом. Трудности не становятся для него поводом для отчаяния, они лишь закаляют волю. Слова Феликса Волховского вполне могут быть адресованы всем тем, кто глядя на сегодняшнюю российскую действительность, опускают руки, мол «в этой стране изменить ничего нельзя». Нет, это не так, на самом деле можно. «Имейте, милый мой, терпенье!» – обращается к нам Феликс Волховский.

Сам остался до конца верен своим убеждениям. После выхода на свободу он сразу же бросился в «хождение в народ». Судился на «Процессе 193-х», был приговорен к ссылке. В заключении неоднократно подвергался избиениям со стороны надзирателей, из-за чего частично лишился слуха. После окончания срока, чтобы не быть вновь арестованным, эмигрировал, поселился в Лондоне. Вместе с легендарным Сергеем Степняком-Кравчинским организовал «Общество русской свободы», взял на себя всю редакторскую деятельность в Фонде вольной русской прессы после смерти Степняка-Кравчинского в 1895 году. После основания Партии социалистов-революционеров присоединился к ней. Умер Феликс Вадимович Волховский 2 августа 1914 года в Лондоне. На церемонии прощания с ним присутствовал Петр Кропоткин.

Предлагаем ознакомиться со стихотворение Феликса Волховского «Терпение»:

ТЕРПЕНИЕ
                       Давно уж я в тюрьму попал
                       (По воле неба, без сомненья)
                       И, сидя в ней, вполне познал,
                       Что в жизни главное — терпенье.
                       С тех пор, едва замечу где
                       Нетерпеливое волненье, —
                       Твержу всегда, твержу везде:
                       «Терпенье, господа, терпенье!»
                       Неблагодарный арестант
                       Всё жаждет лучшего удела:
                       Зеленый воротник и кант
                       Клянет, крича, что «тянут дело».
                       «Уж сил нет долее страдать,
                       Меня убьет сердцебиенье»…
                       (Чудак, — не хочет умирать!)
                       «Имейте, милый мой, терпенье!»
                       Старуха, арестанта мать,
                       Всё молит об освобожденьи.
                       «Мой друг, старайтесь же понять
                       Всю непристойность нетерпенья…»
                       «Стара я, — говорит она, —
                       Не опоздало бы решенье…»
                       — «Ах, боже мой, — не вы одна!..
                       Имейте, мать моя, терпенье!»
                       Болезненный отец-старик
                       О сыне каждый день вздыхает
                       (Чудак, в два года не привык!)
                       И на судьбу свою пеняет:
                       «Работать не могу уж я,
                       Работник-сын мой в заключеньи,
                       А хлеба требует семья»…
                       — «Что ж делать, сударь мой, — терпенье;
                       Забравшись в темный уголок,
                       Тоскует девушка: «Мой милый,
                       Когда ж мученьям нашим срок?
                       Когда же срок тюрьме постылой?
                       Все лучшие мои года
                       В тоске проходят и в томленьи»…
                       — «Стыдитесь, право, господа, —
                       Имейте ж крошечку терпенья!»

                       12 сентября 1871

Алексей Макаров

Алексей Макаров: Обнулить монарха и разбить скрепы: Андрей Желябов на суде

Первого марта 1881-го года пожизненный срок императора Александра II Вешателя обнулился окончательно и бесповоротно. Игнатий Гриневицкий, который своей рукой поставил точку в деле обнуления тирана, сказал в своем предсмертном письме: «Это необходимо для дела свободы, так как тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут правлением монархическим, неограниченным, а мы – деспотизмом…»

Игнатий Гриневицкий
Игнатий Гриневицкий

На Екатерининском канале Игнатий Гриневицкий бросал в царя вторую бомбу. Бросал почти вплотную, чтобы во что бы то ни стало завершить дело Исполнительного комитета «Народной воли». Революционер погиб, и ценой своей жизни довел до конца план покушения. Тирана не стало.

Первую бомбу бросал Николай Рысаков. В результате взрыва карета царя остановилась, Рысаков же был схвачен. Андрей Желябов, член Исполнительного комитета «Народной воли», который занимался подготовкой цареубийства с лета 1879 года, был арестован за два дня до покушения, 27 февраля. Узнав о смерти Александра II, и об аресте Рысакова, он потребовал своего привлечения к делу 1-го марта в качестве обвиняемого. Прокурору судебной палаты он подал следующее заявление:

«Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы, если Рысакова намерены казнить, – было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения».

Из этого заявления становится понятным, что громкий суд Желябов намеревался превратить в трибуну для революционной пропаганды. В его планы входило сделать политические заявления программного характера в ходе процесса. К этому мы еще вернемся. Арестованный же Рысаков оказался совершенно не готов к своей новой роли – к роли подсудимого революционера. Испуганный картинами скорого неизбежного повешения, о котором красочно и живо ему рассказывали следователи, лишенный сна постоянными допросами, он начал сдавать. Началось «сотрудничество» совершенно невинно – Рысаков подтвердил на очной ставке, что это Желябов планировал покушение и выбрал его, Рысакова, на роль бомбиста. Не секретная в общем информация – ведь Желябов и сам этого не отрицал. Но потом в руках у следствия оказались и более важные сведения. В ночь с 2 на 3 марта полиция нагрянула на указанную Рысаковым конспиративную квартиру, где находились народовольцы Николай Саблин и Геся Гельфман. Саблин отстреливался и выпустил последний патрон себе в висок. Гельфман была арестована. На следующий день в этой же квартире в полицейскую засаду угодил не знавший о провале участник народовольческой боевой рабочей дружины Тимофей Михайлов. Он, как и Саблин, оказал вооруженное сопротивление при аресте и ранил из своего револьвера двух полицейских чинов. Тимофей Михайлов входил 1-го марта в число бомбистов. Однако он отрицал свое участие в цареубийстве и прямых улик его участия в покушении у следствия не имелось. За исключением признательных показаний Рысакова, на которых в итоге строилось обвинение.

Софья Перовская, участница Исполнительного Комитета «Народной Воли», которая в ходе подготовки покушения проживала вместе с Желябовым, была узнана на улице и арестована 10-го марта. На следствии Рысаков подтвердил, что Перовская осуществляла организаторскую работу: начертила план действий, указала участникам цареубийства их исходные позиции и раздала бомбы. 17-го марта арестовали Николая Кибальчича. На очной ставке Рысаков указал на него, как на «техника», который, вместе с Софьей Перовской, принес в день покушения бомбы на конспиративную квартиру. Согласно его показаниям, «техник» также провел короткий инструктаж о принципе действия метательных снарядов. Впрочем Кибальчич не отрицал на следствии, что с лета 1879 года он занимался изготовлением взрывчатки для исполнения назначенной Исполнительным Комитетом «Народной Воли» цели – цареубийства. Никаких неизвестных полиции имен он при этом конечно же не называл.

Суд над первомартовцами
Суд над первомартовцами

Первомартовцев судило Особое присутствие Правительствующего сената, созданное во время правления Александра II специально для рассмотрения политических дел. Суд стал чрезвычайно громким событием, к которомы было приковано внимание российской общественности и международного социалистического движения; его протоколы, вместе с «обвинительным актом» (обвинительным заключением) и приговором были напечатаны впоследствии отдельным изданием. Андрей Желябов использовал процесс для освещения позиции Исполнительного Комитета «Народной Воли» , и поэтому отказался от адвоката. Защитник, который предъявлял бы суду «смягчающие обстоятельства», и тем самым частично оттенял бы политическую составляющую дела, ему был не нужен. При этом с юридической точки зрения он сделал все возможное для спасения Тимофея Михайлова, у которого были шансы избежать виселицы. При даче показаний на судебном следствии Желябов прямо отрицал, что Михайлов входил в число отобранных Исполнительным Комитетом бомбистов. А во время допроса квартирной хозяйки Рысакова, признавшей в Михайлове одного из посетителей своего жильца, он утверждал, что его свидетельница там никак не могла там видеть поскольку «посетители сидели затылками к дверям, так, что их лиц не было видно». Но все эти доказательства невиновности, которые, с точки зрения права, суд должен был принять во внимание, Особое присутствие Правительствующего сената проигнорировало. Тимофея Михайлова приговорили к смертной казни на основании показаний одного только сломленного Рысакова. Напоминает наши дни, не так ли?

Не меньше похоже на современность выступление прокурора Муравьева. Читая его хорошо подготовленную, идеологизированную обвинительную речь, невозможно не подумать о нынешней государственной пропаганде за поправки в конституцию. Свое выструпление прокурор начинает призывом к возмездию за гибель «Мудрого Законодателя обновленной России». Напоминает хвалебные оды нынешнему монарху. Революционное движение и вообще любая оппозиция царской власти определяется прокурором как явления «не русские», противоречащие «русскому духу», враждебные России. Социализм объявлялся «западным недугом», его приверженцы – отщепенцами, оторванными от общества изгнанниками. Здесь реакционное краснобайство Муравьева достойно цитирования:

«Сомнения нет и быть не может – язва неорганическая, недуг наносной, пришлый, приходящий, русскому уму несвойственный, русскому чувству противный. Русской почве чужды и лжеучения социально-революционной партии, и ее злодейства, и она сама. Не из условий русской действительности заимствовала она исходные точки и основания своей доктрины. Социализм вырос на Западе и составляет уже давно его историческую беду».

Русский народ, которому, по мнению Муравьева, социализм был чужд, описывается в очень «скрепоносном» духе: «Существующий народный строй верит в в Бога Всемогущего и Всеблагого, исповедует Христа Спасителя, в религии ищет и находит утешение, силы и спасение». Такая вот вечная российская скрепа, навязываемая народу сверху – молчать в ответ на бесконечные страдания и «утешаться» религией. Вообще, невольно возникает вопрос, уж не в обвинительных ли речах сановников романовских времен искали сегодняшние пропагандисты вдохновения, когда они креативили рекламные компании за поправки в конституцию? Ведь сходства формулировок очевидны, несмотря на временной отрывок в 140 лет.

Перовская и Желябов
Перовская и Желябов

Что противовопостовлял Желябов на процессе этим государственническим идолам – империи, «русской почве» (уж не отсюда ли «русский мир»?), официальной религии? Революционер рассмеялся, когда прокурор в своем патриотическом порыве отправлял всех подсудимых на виселицу. Муравьев прервал обвинительную речь и произнес знаменитую фразу: «когда люди плачут, Желебовы смеются!» Но ведь без смеха прокурорское лицемерие слушать было трудно. По поводу «христолюбия», которой прикрывалась царская власть, народоволец еще в самом начале процесса заявил, что отрицая православие, считает учение Иисуса Христа своим нравственным побуждением и что «вера без дел – мертва есть, и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за права угнетенных и слабых, и если нужно, то за них и пострадать». То есть религиозному «утешению», которым царская власть пыталась держать народ в покорности, революционер противопоставлял деятельное сострадание и сопротивление. Позже, во время прений, Желябов, постоянно прерываемый судьями, успел сказать, что народные интересы не имеют ничего общего с интересами российской власти. Первые поколения российских социалистов, которые шли в народ, узнали подлинные интересы простых людей. Этим социалисты отличались от властных пропагандистов, лживых проповедников «смирения» и «утешения». Народным мечтам отвечало социалистическое учение, с которым его знакомили молодые вольнодумцы. Однако правительственные репрессии помешали мирной работе. Правительство и его репрессивный аппарат стали непреодолимым препятствием на пути просветительской и агитационной деятельности, утверждал Желябов, а выходом стал политический террор. По мнению Желябова, даже если бы террористические акты не вызвали революционный взрыв, они привели бы к серьезной демократизации общественной жизни. Соответственно, более широкая социалистическая агитационная работа стала бы возможной. Цареубийство и политический террор – вот что, по мнению подсудимого революционера, выражало народные чаяния в условиях тирании и ожесточенных правительственных репрессий.

Здесь надо отметить, что выступление Желябов отражало официальную позицию Исполнительного комитета «Народной Воли», но не всех народников-сторонников революционного террора. Согласно Желябову, террор в общем носил ограниченный характер и должен был направляться исключительно против политической верхушки империи. Он сказал в частности: «Оставляя деревню, я понимал, что главный враг партии народолюбцев-социалистов – власти». Смыслом цареубийства являлись таким образом политические реформы с целью демократизации общества. Если бы политической свободы стало больше, террор мог бы прекратиться, утверждал Желябов. В своем выступлении на суде он опровергал утверждение прокурора, что идеология «Народной Воли» отражена в брошюре революционера и будущего выдающегося ученого Николая Морозова «Террористическая борьба»; согласно Морозову, террор являлся основным методом завоевание политической и экономической свободы угнетенными классами и должен был принять массовый характер. Согласно позиции Желябова на суде, террористическая деятельность отводилась относительно узкой группе революционеров, террор оставался инструментом завоевания политических перемен, а не основой стратегии социалистического преобразования общества.

Последнее поколение народовольцев в лице Александра Ульянова и его товарищей из «Террористической фракции партии ”Народная Воля»” , а также левые народники – максималисты и левые эсеры – в своей теории пошли по пути Морозова, а не Желябова. Но Андрей Желябов все равно стал олицетворением этического идеала для революционера. Его смелость на суде, перед лицом неминуемой казни, вдохновляли борцов за народное дело на новые подвиги. И сегодня мы знаем, что нигде слово борца не звучит так громко и чисто, как на суде, когда оно бросается в лицо прокурорам и судьям.

А что стало с Рысаковым, решившим малодушием купить себе жизнь? Ни показания на Михайлова и остальных, ни сдача всей известной ему информации о «Народной Воли», ни ходатайства адвоката о снисхождении в связи с его 19-ти летним возрастом не спасли Рысакова от петли. Он подал прошение о помиловании, но и в этом ему было отказано. В день приведения приговора в исполнение, 3 апреля 1881 года, жандармы откровенно издевались над Рысаковым. Его повесили последним, после того, как под тяжестью тела довольно крупного Тимофея Михайлова два раза обрывалась веревка, и после того, как Андрею Желябову палач затянул петлю под подбородком, что сильно продлило физические мучения. Страшно даже представить, в каком состоянии находился цеплявшийся любой ценой за жизнь Рысаков, когда очередь дошла до него. Российское государство охотно упивается страданиями однажды оступившегося, использованного, добровольно согласившегося на роль ничтожества.

Сегодня это государство с его «исторической преемственностью» закрепляет власть обнулившегося президента с помощью все тех же скреп, которыми прокурор Муравьев сотрясал воздух на суде над первомартовцами. Великая Россия, добрый царь и терпеливый, смиренный народ – сегодня, как и прежде, этими словами прикрывается безграничная власть и роскошь верхов, и забитость, бесправие, нищета простых людей. Во имя этих скреп выносятся жестокие приговоры. Тогда Андрей Желябов смог нанести этому государству сокрушительный удар. Как революционной борьбой, так и своим бесстрашием на суде.

Алексей Макаров

Точка зрения авторов статей на портале leftblock.org является их личным мнением и может не совпадать с мнением редакции портала.

Разбор манифеста CHAZ: социал-демократические противоречия 

Одной из самых обсуждаемых в левом движении тем стало создание в Сиэтле так называемой Автономной Зоны Кэпитол-Хилл (СHAZ).  О происходящем поступает довольно противоречивая информация, что неудивительно, когда в массовое движение вовлечены разные идеологические и классовые группы. К тому же конфронтация Автономной Зоны с федеральными властями США привела к информационной войне. Соответственно, ряд СМИ представляли освобожденный район Сиэтла в неблаговидном и местами гротескном свете. Выдвигались обвинения в попытках сегрегации, расизме против белых американцев, неконтролируемом насилии со стороны криминальных авторитетов и т.д.

Многие русскоязычные авторы называют освобожденные протестующими районы Сиэтла «коммуной». Начать стоит с того, что этот термин вводит читателей в заблуждение. Ведь никаких альтернативных капитализму форм производства и распределения организовано в Автономной Зоне пока не было. Еда и все необходимое производится не на освобожденной территории, на социалистических/коммунистических началах, а за ее пределами, с использованием наемного труда. «Коммуна» скорее напоминает протестные лагеря эпохи движения Оккупай, чем исторические явления с тем же названием (например, коммуны Арагона во время Гражданской войны в Испании). Это не упрек протестующим, просто внесение ясности в терминологию.

То, что социальное движение, приведшее к создание освобожденного района в Сиэтле, является неоднородным, всем очевидно. Там присутствуют анархисты, участники левых групп разного толка, сторонники Демократической партии, и просто множество людей без сформулированной идеологической позиции, возмущенных расистским полицейским насилием в США. Столь же неоднороден и классовый состав Автономной Зоны: большинство по всей видимости эксплуатируется через наемной труд, то есть это или прекариат, или наемные работники с более стабильным социальным положением, но отдельные представители бизнеса тоже представлены. Свою поддержку протесту выражали и некоторые чиновники Сиэтла. Эти разные идеологические и социальные группы по определению имеют подчас диаметрально противоположные взгляды на разрешение общественных проблем. Одни хотят социальной революции, уничтожения государства и капитализма, другие – льгот для определенных категорий бизнеса, третьи  – голоса избирателей.  Конечно нам хотелось бы, чтобы движение было пролетарским и стояло на революционных социалистических позициях. Но таких движений в современном мире нет, все восстания последних десятилетий, от Арабской весны до украинского Майдана включали в себя разные идеологические и классовые группы. Такова реальность, которую нам предстоит менять.

В условиях, когда точную информацию о соотношении сил между разными фракциями внутри CHAZ получить затруднительно, надо исходить из официальных заявлений и требований протестующих. Благо, манифест Автономной Зоны имеется в открытом доступе в сети (https://caphillauto.zone/demands.html), в том числе на русском языке (https://inosmi.ru/politic/20200612/247598146.html). При рассмотрении этого манифеста мы конечно же сталкиваемся с проблемой репрезентативности – мы не знаем точное количество участников голосования, на котором он был принят, насколько разные группы внутри протеста были представлены на собраниях, соотношение голосов и тд. В то же время в публичном доступе к настоящему времени не появилось ни одной другой программы Автономной Зоны Кэпитол-Хилл. То есть данный манифест является единственным открытым выражением коллективной политической воли CHAZ.

Интересно, что требования в манифесте выдвигаются не федеральному правительству США, а властям Сиэтла. То есть их выполнение возможно, согласно его авторам, в рамках автономии штата. О каких-то более глобальных преобразованиях речи не идет. Требования манифеста делятся на четыре категории: реформы правоохранительной системы, реформы в области экономики, реформы в области здравоохранения, реформы в сфере образования. Те требования, которые наиболее ярко отражают характер манифеста, стоит разобрать отдельно.

Согласно манифесту, Департамент полиции Сиэтла должен быть упразднен. Впрочем, полиция должны быть отменена постепенно, в переходный же период ограничивается использование оружия полицейскими. Арестованные участники протестов должны выйти на свободу по амнистии, злоупотребления полиции должны быть расследованы. Кроме того, манифест требует существенного смягчения правоприменительной практики за преступления, связанные с легкими наркотиками, и ряд других реформ, которые в целом гуманизируют органы правопорядка. Отдельной дискуссии заслуживают два пункта. Во-первых, протестующие требуют, чтобы все «небелокожие люди» («people of color»), осужденные за насильственные преступления, получили возможность повторного рассмотрения своих дел. Причем в качестве присяжных при этих повторных рассмотрениях должны также выступать небелокожие люди. Этот пункт создает впечатление, что протестующие требуют расовой сегрегации – по сути, речь идет о предоставлении разных прав в зависимости от цвета кожи. С другой стороны, нельзя забывать о том, что американское общество и так фактически является сегрегированным, и не-белый имеет больше шансов быть убитым полицией или осужденным на длительный тюремный срок, чем белый американец. Поэтому этот пункт манифеста нельзя рассматривать в отрыве от американского контекста.

Другой, более значимый на мой взгляд пункт, отражает позицию манифеста относительно парламентаризма. Согласно авторам текста,осужденным заключенным должно быть предоставлено избирательное право, которого они в настоящее время лишены. На первый взгляд, требование не лишено смысла – на осужденных не должно ставиться клеймо «отверженных». С другой стороны, требование расширения избирательного права означает, что свои преобразования протестующие считают возможным осуществить через представительные учреждения, парламент, а не исключительно путем прямого действия. Это подтверждается тем, что манифест содержит требование реформировать избирательную систему Сиэтла таким образом, чтобы представителям рабочего класса было легче выдвигаться на ответственные должности. То есть речь идет о реформировании парламентаризма, а не о разрыве с парламентской парадигмой. Переход к прямой демократии даже на локальном уровне манифест Автономной Зоны не предусматривает.

В области экономики и социальных прав манифест также весьма умерен. Так, его авторы требуют остановить джентрификацию и ввести фиксированную арендную плату. Непонятно правда, кто и как ее будет фиксировать. Но исходя из того, что авторы манифеста хотят запретить реформированной полиции проводить облавы на бездомных, социализация всего рынка жилья Автономной Зоны не предусматривается. То есть отсутствие крыши над головой само по себе не станет основанием для предоставления квартиры или комнаты. Вместе с тем, список социальных требований содержит самый странный, с социалистической точки зрения, пункт: жителям Сиэтла предписывается «с гордостью поддерживать» чернокожих бизнесменов, потому что якобы «их деньги – это наша сила и самодостаточность». Совершенно неясно, как этот пункт сочетается с остальной социальной программой Автономной Зоны. Что произойдет, если афроамериканец- владелец недвижимости решит повысить арендную плату в принадлежащем ему доме, ссылаясь на инфляцию и колебания рынка? Или если чернокожий владелец смузи-бара вызовет добрую реформированную полицию для того, чтобы та прогнала бездомного, который устроился на ночлег рядом со входом в его заведение? Дескать, бродяга своим неряшливым видом отпугивает клиентов и препятствует тем самым получению прибыли. Будет ли в таких случаях действовать предписание о поддержке «прогрессивного черного бизнеса»? Как бы то ни было, противоречия в манифесте очевидны. И это неудивительно, ведь программа, построенная на взаимоисключающих идеологических и классовых позициях, обречена на противоречия. Следует наверное добавить и то, что манифест CHAZ требует поддерживать «черный бизнес», но о ликвидации наемного труда и социализации средств производства, хотя бы в долгосрочной перспективе,  в нем речи не идет. Но без уничтожения системы наемного труда даже основное требование Автономной Зоны– упразднение Департамента полиции Сиэтла – представляется трудновыполнимым. Ведь вряд ли найдется достаточное количество людей, которые, после восьми или более часов на работе, захотят в свободное время заниматься охраной общественного порядка. Соответственно для этого потребуются «профессионалы» – то есть та же полиция, только с другим названием.

В итоге следует признать, что манифест Автономной Зоны представляет из себя социал-демократическую программу с уклоном в политику идентичностей. Как же эта программа должна быть реализована? В освобожденном районе несомненно есть искренние революционеры, но о революционном преобразовании общества в манифесте CHAZ речи не идет. Скорее предполагается союз с анти-трампистскими группами внутри американского политического истеблишмента и использование парламентских механизмов влияния. Такой сценарий не выглядит обнадеживающим – вместо прямого действия и социального творчества масс мы возможно увидим грызню между политиками разных оттенков. Гораздо более верным представляется толкать народное движение как можно дальше влево, к борьбе за полное уничтожение государства и капитализма. Есть надежда, что американские революционеры понимают это не хуже нас, и что у них все получится.

Алексей Макаров

Точка зрения авторов статей на портале leftblock.org является их личным мнением и может не совпадать с мнением редакции портала.

Алексей Макаров: Дух ушкуйников. Восстание в США и максималистский взгляд на экспроприации

Совсем недавно в Москве молодой человек захватил офис Альфа-банка. На видеозаписи, распространенной позднее Следственным комитетом, захватчик сказал, что целью его действий было «узнать правду». На основании этого странного высказывания ряд СМИ поспешили назвать действия Алексея Барышникова, так зовут арестованного, следствием душевного расстройства. Вполне возможно. Но могли им двигать и совсем иные мотивы. Помимо мнимых психических заболеваний у Барышникова были долги на почти два миллиона рублей. Нет надобности объяснять, что такие деньги и в более «сытые» времена было достать крайне непросто, а в условиях нынешнего кризиса – вовсе невозможно. То есть перед нами очевидный пример того, как душевные болезни, если они вообще были, становятся следствием социальной неустроенности.

Гораздо более успешное изъятие эксплуататорской собственности произошло накануне захвата Барышниковым Альфа-банка в подмосковных Химках. Там неизвестные попросту взорвали банкомат и похитили деньги. Полиция осталась ни с чем – похитители просто скрылись.

В настоящее время государственная и буржуазная собственность перераспределяется путем прямого действия в пользу обездоленных на другом конце земного шара. Соединенные штаты Америки охвачены народным восстанием, вызванным убийством полицейскими-расистами чернокожего Джорджа Флойда. Американские пролетарии грабят супермаркеты и проводят иные формы экспроприации. Многие российские либеральные оппозиционеры уже успели окрестить эти действия повстанцев «криминалом». А либертарианец Михаил Светов и вовсе открыто поддерживает американского президента Дональда Трампа. Что же, либералы и либертарианцы своей оценкой народного восстания показали свое истинное лицо.

Как относиться сторонникам революционного преобразования общества к такому «криминалу»? Чтобы ответить на этот вопрос, я проанализирую взгляд российских эсеров-максималистов на теоретические и практические стороны экспроприаций. Несмотря на временной отрезок, выводы, сделанные более ста лет назад, могут оказаться актуальными и в наши дни. К тому же максималисты организационно оформились уже в ходе Первой российского революции 1905 – 1907 гг., в период социального кризиса. Поскольку сегодня отрицать наличие глобального кризиса, который неизвестно чем закончится, невозможно, их идем представляются мне особо важными.

Союз социалистов-революционеров максималистов (ССРМ) официально заявил о своем создании в октябре 1906 года, после конгресса в финском городе Або (Турку), хотя фактически к тому времени максималистские организационные структуры действовали более полугода. Свое отношение к экспроприациям максималисты выражали в программном документе «Сущность максимализма», включающем в себя резолюции организационной конференции. Пятая резолюция так и называлась, «Об экспроприациях». Резолюция гласила, что экспроприация государственных средств, как способ финансировать революционную борьбу, допустим и может осуществляться по решению локальных отделений ССРМ. Конференция признавала и «частные» экспроприации, то есть атаки на частный капитал. Но для таких акций требовалось согласие Центрального Исполнительного Бюро Союза социалистов- революционеров максималистов. Межрегиональная координация ССРМ была сильно затруднена полицейскими репрессиями, и как получение такой санкции на экс действовало на практике, не совсем понятно. К теме «частных» максималистских экспроприаций я еще вернусь.

Никто не подходил к экспроприациям с таким размахом, как максималисты. Эксы, ими устроенные, неоднократно превращались в настоящие уличные сражения. Чуть более, чем за неделю до открытия финской конференции, в Петербурге состоялась знаменитая экспроприация в Фонарном переулке. Максималистские боевики атаковали хорошо охраняемую карету, перевозившую крупную сумму денег из таможни в Государственный банк. Было взято 400 тысяч рублей, однако в завязавшемся бою революционеры тоже понесли серьезные потери. Двое боевиков (псевдонимы «Соломон» и «Ленька») погибли в перестрелке, еще четверо, в том числе руководитель операции с псевдонимом «тов. Сергей» (настоящее имя так и осталось невыясненным), были арестованы. По всему Петербургу начались аресты и облавы возможных пособников экспроприаторов. В итоге 17 октября 1906 года одиннадцать максималистов предстали перед военно-полевым судом, из них восемь (Василий Виноградов, «тов. Сергей, Якоб Смирнов, Ицко Рабинович, Иван Мишин, Иван Толмачев, Степан Голубев, Василий Стребулаев) были приговорены к повешению. На следующий день в Кронштадте приговор был приведен в исполнение («Каторга и ссылка», 1925, № 7, с. 90).

Вместе с тем, помимо таким масштабных операций, как экспроприация в Фонарном переулке, на протяжении второй половины 1906 – 07 гг. нарастала тенденция к расширению более мелкой экспроприаторской практики. Отчасти это объясняется тем, что государственные финансовые учреждения получили усиленную охрану. Но был и еще один немаловажный аспект. Целью этих более мелких эксов часто являлось не только создание материальной базы для революционной борьбы, но и повседневное «финансирование» самих боевиков. Таким образом, эта форма экспроприаций имеет очевидные сходства с нынешним американским «лутингом» – грабежами во время бунтов. И причины те же – социальный кризис, обнищание огромной массы и без того бедного угнетенного класса. В ходе революционных событий 1905-го года множество рабочих, принимавших участие в революционных выступлениях, были выкинуты со своих рабочих мест. В сельской местности свирепствовали карательные экспедиции, подавлявшие крестьянские восстания. Таким образом, значительная часть трудового населения просто не имело средств к существованию. В этом отношении весьма показательны слова рядового петербургского социал-демократического боевика Н. Ростова, участвовавшего в нападении на столичную черносотенную штаб-квартиру в трактире «Тверь»; само нападение стало результатом низовой инициативы рабочих-боевиков с Невского района. «Многие из наших дружинников за свою революционную деятельность были выброшены с фабрик и заводов, слонялись без дела, порой голодали» – писал он («Каторга и ссылка», 1925, № 7, с. 53). Далее Ростов рассказывает, что рядовые сд-боевики участвовали в мелких эксах, несмотря на запрет партийного руководства. По его мнению, наиболее энергичная часть трудящейся молодежи, получившая оружие и научившаяся этим оружием пользоваться, просто не могла просто сложить маузеры и браунинги в укромном месте и «готовиться к решающему моменту», как этого хотели вожди РСДРП – оружие шло в ход сразу. Партийные запреты вели только к тому, что боевики оставляли ряды социал-демократов и присоединялись к более радикальным революционным фракциям.

Еще более красочное описание боевика-рабочего, присоединившегося к ССРМ и не имевшего абсолютно никаких средств к существованию, оставил Григорий Нестроев (Гирш Цыпин) в своих мемуарах «Из дневника максималиста». В конце 1906 года ведомая Михаилом Соколовым Боевая Организация максималистов была полностью разгромлена. Самого Соколова повесили 2 декабря 1906 года. В январе 1907 года участники ССРМ предприняли попытку воссоздать БО. При ней была сформирована экспроприаторская группа из десяти рабочих Петербургского района столицы во главе с Христианом Маурером. Нестроев красочно описывает одного из боевиков, вошедшего в эту группу, и в то же время показывают то положение, в котором оказался трудовой класс в революционные годы. Приведу здесь это описание:

«Живой, подвижный, энергичный, всегда улыбавшийся и веселый, он как бы дополнял собой мрачного Христиана, строгого и необщительного. Он искал боевое дело. Но не только приложить куда-либо свою силу, даже выйти из комнаты он не мог: не было ни сапог, ни пальто, ни шапки. Он безропотно сидел дома и читал. Долго сидение без работы сильно его озлобили, и он делался постепенно ярым сторонником экономического террора не только против капиталистов, но и против представителей таких учреждений, как черносотенные или буржуазные городские самоуправления» (Григорий Нестроев, «Из дневника максималиста», с. 77).

Среди американских бедняков, экспроприирующих сейчас в повстанческом порыве буржуйское добро, наверное тоже много таких, которые «безропотно сидели дома и читали» впроголодь во время карантина. А сейчас народные смельчаки путем прямого действия обеспечивают себя и своих товарищей всем необходимым для продолжения борьбы. Почему бунтарь или бунтарка должны голодать, если деньги можно раздобыть в кассе супермаркета, пищу на его полках, а взамен старых, прохудившихся башмаков можно обуться в новые «найки» или «адидас». Кроме того, чисто тактически постоянные экспроприационные набеги заставляют полицию, армию и нацгвардию распылять свои силы, что ведет к перехвате инициативы повстанцами.

Вопрос об экспроприациях в контексте революции и партизанской войны фундаментально разбирается в опубликованной в 1907 году статье максималистского публициста под псевдонимом Гр. С. «Тактика экспроприаций». В этот период экспроприации становятся основной практикой максималистов, и автор давал ей теоретическое объяснение. Могут ли настоящие революционеры становится на защиту государственного и буржуйского добра, задается вопросом автор. И сразу же дает на него ответ – конечно же нет, ведь если революция носит социалистический характер, то вся собственность должна перейти народу. Тем более, что правящие классы обирали этот народ на протяжении столетий. Поэтому не должно быть никакого места «святости частной собственности». В своей аргументации автор красочно противопоставляет российское революционное движение тем западным социалистам, которые держат рабочих в узде законности и уважения к буржуазному праву. Приведу здесь этот отрывок:

«В то время, как в других странах безработные мрут с голоду в буквальном смысле этого слова, боясь нарушить ”святость” частной собственности, русские рабочие не бояться этого: историческая жизнь России не дала такого обильного материала для того, чтобы этот предрассудок свил себе прочное гнездо в головах пролетариата и трудового крестьянства. Если еще принять во внимание время, переживаемое нами, то сделается вполне понятным, почему экспроприаторская тактика так заразительна, почему экспроприации растут, как грибы после дождя. Они растут, ибо растет голод и нищета. Лучше умереть, как экспроприатор, чем голодной смертью, как раб буржуазных предрассудков в своей умеренности.» (Сборник статей «Воля труда», 1907, с. 52).

К нынешним российским рабочим данная Гр.С. характеристика к сожалению неприменима, ибо они придерживаются этих самых буржуазных предрассудков один дремучее другого. Но на другом конце земли находятся бойцы, которые в эпоху капиталистического кризиса с голоду подыхать не собираются, а скорее отберут у господ то, что им и так по праву причитается.

Автор пишет, что в адрес максималистов, сторонников экспроприаций, раздаются обвинения в дезорганизации и деморализации революции грабежами. Революционное движение дескать превращается в криминал. Эти обвинения совершенно беспочвенны, отвечает Гр.С. В доказательство своей позиции он приводит революционное движение прибалтийских стран. Надо отметить факт, который сильно огорчит многих красных великодержавных шовинистов: в Прибалтике революция получила куда более широкий размах, чем в большинстве российских регионов. В прибалтийских странах в годы Первой российской революции шла настоящая гражданская война. Революционные организации создали партизанские отряды так называемых «лесных братьев», которые нападали на полицию, войска, помещиков, осуществляли террористические акты и экспроприации. В Латвии значительная часть сельской округи и вовсе на какой-то период полностью оказалась под контролем революционеров (С.Г. Александрович, «К вопросу об историческом опыте борьбы полиции Российской империи с терроризмом в Прибалтийском крае в 1905 – 1907 гг.»).

Революционное движение Прибалтики, которое перешло к тактике активной партизанской войны, максималист Гр. С. ставит в пример своим читателям. Здесь теория не расходилась с практикой: в 1907 году ССРМ предпринял попытку создать партизанские отряды наподобие «лесных братьев» в Поволжье. Эта инициатива правда не получила прибалтийского размаха по причине скорых полицейских репрессий. Отвечая на упреки в деморализации революции автор подчеркивает, что для «лесных братьев» эксы стали повседневностью, естественной формой обустройства партизанского быта. Однако использование этого метода не сделало из сознательных революционеров жадных до наживы уголовников. Вот что он пишет:

«Ведя такой образ жизни, они (”лесные братья”), естественно, должны для своего пропитания прибегать ко всякого рода экспроприациям имущества казенного и частного – пасторов, баронов и иных. Между тем мы еще не слыхали о деморализующем влиянии этих ”конфискаций” на ”лесных братьев”. Думаем, что и не услышим. Чем это объяснить? Объясняется это тем, что ”лесные братья” – не ночные грабители, а народные мстители. Воодушевленные одной идеей – идеей мести народным врагам, идеей борьбы с народными поработителями и предателями, они отдали этому делу всю свою жизнь, всего себя. Все они социалисты и революционеры. Для них ”конфискация” – средство пропитания и вооружения, средство, к которому они прибегают в зависимости от требований ”дела”.» (Сборник статей «Воля труда», сс. 58 – 59).

Таким образом, экспроприация государственного и частного добра как основное средство материального обеспечения не превращает экспроприаторов в бандитов, не отменяет их идеологической сознательности. Ведь отобранные ими средства используются для того, чтобы поддерживать свои силы и продолжать борьбу наиболее эффективным образом. Поэтому не может называться революционером тот, кто анализируя восстание в США, называем «криминалом» действия повстанцев только потому, что они покусились на государственную и частную собственность.

Максималист Гр.С. в своей статье поэтично называет участников эксов «ушкуйниками». Что хотел сказать автор этой на первый взгляд анахроничной терминологией? Напомню, что ушкуйники – это средневековые пираты из Новгородской республики. И если сам Новгород, который формально так и не покорился Золотой Орде, остался в народной памяти символом свободы, то ушкуйники, удальцы на судах-ушкуях, грабившие владения золотоордынских ханов, были самыми свободными из свободных. В песнях и сказаниях ушкуйники стали воплощением духа непокорности, восстания, вооруженного сопротивления власти. Настоящая, отвоеванная мечом или топором, свобода, короткая, полная подвигов жизнь и героическая смерть. Впрочем такая участь бунтарю куда слаще, чем жизнь холопа или даже князя-золотоордынского данника. Такую память хранит народ об ушкуйниках. Это вековая мечта о свободе, которую власти так и не удалось отобрать у порабощенного ей народа, реализовывалась в революции, в смелых экспроприациях, в нападениях на полицию. Об этом писал автор-максималист. А сегодня дух ушкуйников жив в американских повстанцах, сегодня гуляет вольная голытьба на улицах американских городов.

Ушкуйники. Новгородская вольница. Картина С. М. Зейденберга

Итак, подытожим. Максималистский взгляд на экспроприации, сформулированный во время Первой российской революции, применим к событиям, которые сегодня мы можем наблюдать в США. В условиях социального кризиса и народного обнищания экспроприации государственного и частного капитала являются совершенно логичным явлением. Народное восстание делает экспроприации массовыми. Наверное американские супермаркеты грабят и не имеющие каких-либо четко обозначенных революционных целей люди. Но это не отменяет того факта, что экспроприации являются формой классовой борьбы, органично сочетающейся с другими методами прямого действия. Кроме того, пренебрежительное отношение к буржуйской частной собственности, демонстрируемое повстанцами, является чувством социалистическим. Через конфискацию путем прямого действия государственного и частного добра восстание получает социалистический характер – ведь под удар попадает не только государственная политика и проблема полицейского расистского насилия, но и сам принцип частной собственности. Экспроприация – верный спутник революции, идущей прямо к социалистической цели.

Алексей Макаров

*Ушкуйники (от древнерусского ушкуй – речное судно с вёсламиновгородские отряды (до нескольких тысяч человек), формировавшиеся для борьбы с политическими и торговыми противниками, появились в 20х гг14 в.

Точка зрения авторов статей на портале leftblock.org является их личным мнением и может не совпадать с мнением редакции портала.

 

Т.Овод: Почему мне нужен феминизм?

В нашей традиционной рубрике «Мнения» небольшой текст о феминизме. Кстати, 25 ноября — Международный день борьбы за ликвидацию насилия в отношении женщин. Слово авторке:

«От многих товарищей марксистов и анархистов можно услышать такую вещь: «Мы, конечно, за равноправие, но твой феминизм — мелкобуржуазная теория, иди-ка ты с ним куда подальше». И поэтому я хочу максимально кратко и понятно ответить на подобный выпад.

Да, есть направления феминизма, которые действительно разжигают вражду между трудящимися. Например, радфем, который выставляет женщин угнетённым классом, а мужчин — классом угнетателей, что противоречит здравому смыслу. По этой теории, женщине-работнице классово ближе какая-нибудь Собчак или британская королева, нежели трудящийся-мужчина, пролетарий. С радфем-теорией я не согласна.

Но есть и прогрессивные направления феминизма — например, марксистский феминизм, соцфем, и другое. Да и просто в феминизме нет ничего плохого.

От многих знакомых марксистов (на словах признающих прогрессивные ценности) я слышала: «Ты прости конечно, но стрелять — не женское дело» или «без обид, но предназначение женщины — быть матерью, это биология, против неё не попрёшь» или «свободная любовь — это, конечно, хорошо, но нужно соблюдать правила нравственности — женщина должна быть моногамна». А что такие люди хотят сделать с «извращенцами» (они так называют представителей ЛГБТ), даже страшно рассказывать…

Феминизм нужен хотя бы для того чтобы просвещать таких пещерных леваков.

Кроме того, не важно, какое движение натолкнёт человека на мысль о несправедливости мира. И мы можем объяснить феминисткам, что они правильно делают, сражаясь за права женщин — только вот причина неравенства не в мужчинах, а в капитализме.

Пока неравенство не ликвидировано — #мненуженфеминизм»

От редакции: конечно, Овод сразу указала, что текст очень краткий, но недооценивать патриархат в целом нельзя, другое дело, что в связке с капитализмом он получил новые возможности.

Шиес: трэвел-блог анархиста

С чего же началась моя третья поездка на Шиес? Как это ни странно, со второй поездки. Прихожу после неё на работу и нет желания таскать какие-то коробки, я понимаю, что мне больше по душе потаскать те же дрова. В общем, недолго думая, я уволился, получил расчёт и поехал в свой второй дом.

Бизнес Центр «Единая Россия» в Котласе
Бизнес Центр «Единая Россия» в Котласе

Поездка была стандартная и только в Котласе, выйдя подышать свежим воздухом, встретил активистку из Ярославля Наталью. С ней дошли до местной «Бессрочки» и взяли там часть вещей на Шиес. «Бессрочка» кстати расположена около “Бизнес-центра” «Единой России», если судить по вывеске.

Снежные будни лагеря на Шиесе
пёс-активист
Пёс-активист

Когда прибыл на “Костер” понял, что дорога подмерзла и ходить теперь очень легко. А на “Ленинграде” увидел пса. Его история по-своему интересна: сначала у газовиков жил, потом на посту “Переправа”, потом уже на “Ленинград”.

камеры vs лазер
Камеры vs лазер

В тот же вечер, в честь дня рождения активистки Анна запускали, салют. Я немного пошмалял из “сигнала охотника”. Этой же ночью пошёл дежурить на “Станцию”. Там, дабы скоротать время, “стрелял” из лазерной указки по камерам.

Новая печка
Новая печка

На следующий день пришла хреновая новость, что с “Переправы” менты забрали вагончик. А мы продолжили обустраиваться. Привезли новую печку и расширили кухню.

В один из дней рабочие говнопарка убрали Камаз что долгое время стоял между двумя горками.

Шиес: трэвел-блог анархиста, изображение №5

А мы пошли гулять по территории которую говнопарк ещё не оградил своим эпатажным забором. Я порисовал.

Снежный арт
Снежный арт

Забавный момент произошел в одно ночное дежурство. Я вместе с журналистом SotaVision Димой стоял на насыпи. У моего товарища был с собой усилитель Wi-Fi, благодаря которому он ловил интернет прям на насыпи. Видать, это очень напугало ЧмОПов и они послали своих ручных ментов. Приходят менты и начинают нести какую то чушь про “порчу оборудования”. Мой фонарик в это время висел на стуле и работал в режиме стробоскопа. И вот они тыкают в него и спрашивают: “Что это за оборудование”? Пришлось разжевать, что это оборудование называется фонарик. Ушли. Потом пришли с подкреплением в виде двух в штатском.

Штатские указывали тем, что в форме, какие вопросы задавать, при этом кто они — не было понятно. В общем, пытались в течении часа уговорить моего товарища пойти к ним, но он отказывался. А когда он им таки представился как журналист,они даже погрустнели как-то. В конце концов, он сходил, написал какое-то объяснение и написал встречную жалобу на ЧмОПовцев.

0:29
Встречают поезда под песню «Стены»
Пёс на посту
Пёс на посту

На следующее дежурство к нам присоединился пёс.

Команданте
Команданте

В один из дней приехал интересный человек. Он руководитель нескольких холдингов. Казалось бы, такой должен был вызвать реакцию “буржуй”, “капиталист”))) Ан нет. Он не владелец, а просто такой же наёмный работник как и большинство людей. Раздал всем браслетики с надписью «Справедливость. Солидарность».

Когда наступила памятная для всех левых дата 7 ноября, мы вместе с товарищем из Архангельска провели небольшое шествие от “Ленинграда” до “Крепости”, где уже давно появилась табличка “Площадь Революции”.

День Революции в лагере на станции Шиес
День Революции в лагере на станции Шиес
Угрожающие чоповские бумаги
Угрожающие чоповские бумаги

В тот же вечер говноЧОП решил поразвлечься и, взяв своих ручных ментов, пошли расставлять таблички у лагеря про то что 18.11. мы должны свалить из лагеря.

Листы посрывали, столбики в поленницу, ЧмОПов в пешее эротическое.

Я бы не сказал, что такая бумажка очень испугала активистов, но на всякий случай, на эту дату объявили мобилизацию. Ну и подготовили свой ответ, с предложением ЧмОПу свалить.

Ответные таблички от активистов
Шиес: трэвел-блог анархиста, изображение №13
1 из 2
Ответные таблички от активистов

Я же, тем временем, ушёл на пост “Крепость”, где провел время вплоть до отъезда, периодически наведываясь на “Ленинград” поесть (“Хватит жрать на Шиесе”(с), пообщаться и узнать новости.

Так в один из дней пришла новость о том что приехала ассенизаторская машина выкачать дерьмо у ЧмОПа (к сожалению без них). Проезду активисты не мешали, но вмешалась сама природа и говновозка застряла сама недалеко от “Костра”. Далее говноЧОП стал вытаскивать говновозку. Кое-как вытащили, но водитель кажется понял, что дальнейшую дорогу ему не преодолеть и уехал обратно, оставив ЧмОПов дальше барахтаться в дерьме в которое они сами себя и засунули.

В один из вечеров узнал, что на нашего активиста завели административку за порчу щебня. Здесь стоит сказать, что пост “Станция” на горе щебня очень раздражает ЧмОП. Ведь там видны все их передвижения. И как они только не пытаются нас оттуда согнать: и водой заливали, чтоб подмерзла, и сугроб наворотили, и таблички дурацкие поставили.

Гора щебня, на которой располагается пост наблюдения активистов за стройкой «Станция»
Гора щебня, на которой располагается пост наблюдения активистов за стройкой «Станция»

Активист Дима решил ломиком прорубить ступеньки. И тут появились ЧмОПовцы в сопровождение своих ментов и сказали, что это их щебень и он теперь испорчен. Естественно документов у них нет, но ментам все равно. Вскоре активист вернулся, а мы подошли к дате нашего, так сказать, выселения.

Приехало очень много обычных людей, а так же депутаты Мосгордумы. Можно по разному относится к депутатам, но дело свое они знали. Что ЧмОП, что их ментовская «охрана» не могли внятно объяснить и предоставить документы. Видео с блеющим сержантом, который умоляет отстать от него со словами “ну мне правда надо идти” не вызывает ничего кроме смеха над такими ментами.

Разговор с полицией

18.11.19 весь лагерь поднялся на насыпь щебня. Было записано видеообращение, и не царю или его пособникам, а простому народу. Это было поистине красивое зрелище и чувство единства не покидало меня.

В ответ на угрозы о ликвидации лагеря 18.11.19, активисты продемонстрировали единение
В ответ на угрозы о ликвидации лагеря 18.11.19, активисты продемонстрировали единение

Да, мы все по-разному смотрим на политику, кто-то вне политики, но стоит признаться, что на Шиесе развивается свободное коммунистическое общество. Самоуправление, солидарность, взаимопомощь, равноправие, и, нравится ли это антикоммунистам или нет — это есть на Шиесе.

Шиес: трэвел-блог анархиста, изображение №16

В завершение этой поездки я успел побывать на посту “Шлагбаум” в Урдоме, где активисты следят за перемещением техники в сторону Шиеса. По слухам его тоже хотят убрать как и пост “Переправа”, но надеюсь это всего лишь слухи.

Шиес: трэвел-блог анархиста, изображение №17

Свобода! Равенство! Шиес!

Автор текста, неоднократно побывавший на Шиесе, Дима Иванко

О лозунгах (часть III)

Мы находимся в теоретическом и политическом вакууме, нашей левой сегодня необходимо стать иголкой, что проткнет этот молчаливый шар. В поле демократов и анти-демократов, мы должны стать альтер-демократами. Для этого необходимо сконструировать новую картину мира, которая и связала бы нас с логическим выводом современных левых и обрезала устаревшие связи и концепции ортодоксов.

Если взглянуть глубже — вопрос демократии — это вопрос к государству. Нашего взаимоотношения с ним. Я, как марксист, не вижу скорого конца государства (в отличие от моих коллег по цеху, но пардон), как и в возможность полного снятия противоречий, поэтому концепт, который мы должны предложить должен учитывать свою долгую продолжительность.

Скорее всего, мы придем к власти на волне кризиса. Но мы не должны стать кризисной властью. Не хочу быть застреленным в термидор. Необходимо смешать кризисную и пост-кризисную модели. Маркс не любил предсказывать будущее и я тоже этого не собираюсь делать, но модель быть должна.

Правые психологи представляют левых, как желающих построить Государство-Мать, т.е. заботливую няньку, которая обеспечит своего гражданина всем необходимым, укроет его своей опекой и заботой. Любовь, в случае с фигурой матери, объективна и независима от нас, неконтролируема. Такое государство служит предметом критики из-за отсутствия субъектности. Моя теория в том, что когда человек становится заметным бюрократом, в некотором роде, он подменяет собой фигуру отца — он пытается стать защитой этому государству и начинает ощущать власть, становится садистом над нелояльным гражданином и над другими претендентами на отцовство. Так мы получаем государство, которое обеспечивает население всем необходимым, но убивает всякую самостоятельность, иногда, убивает в прямом смысле. Культивируется мазохистический радикал.

Но альтернативой с правой стороны служит Государство-Отец или Рынок-Отец. И это ничуть не лучше. Эта фигура уже умеет поощрять, наказывать, но предоставляет субъектность. Если мать владеет вами, то тут вы можете владеть отцом наиболее точно отражая его запросы. Человек получает признание и поощрение за своё потакание отцу. Но тут возникает когнитивное искажение, бессознательно потакая отцу, гражданин считает, что на самом деле получает по своему вкладу в общество и иерархия, в которой он успешен — есть наиболее справедливая форма социума. Под маской меритократии на самом деле скрывается выражение интересов отца — национальной или глобальной буржуазии, в странах без сложенных классов — выражением властных группировок. Так правые начинают ругать нищих, неуспешных, а также анти-капиталистов, как не способных сильно вкладываться в общество, но это легко опровергается — достаточно поинтересоваться статистикой бедных, занятых в экономике.

В случае с государством, мы получаем более точного заказчика и более безопасного, ибо локальная власть может укрыть, иначе же с рынком, когда точного заказчика определить невозможно, а иногда его и нет. Так рынок мешает в себе не только поиск отца-заказчика, но и бога-религию, подобно шаману, рыночник прыгает вокруг своего ютуб-блога и, если это выгорает, лишь убеждается в верности своих догм, проецируя ошибку выжившего и вводя в заблуждение других людей.

Тем не менее, между отцом и матерью есть нечто общее — обе эти фигуры занимают позицию “над”, становятся элитой. Но если «мать», выраженная в большевиках, хотя бы занимается просвещением и развитием, при том ставя табу на анти-материнскую политику, но не ограничивая всё остальное, то «отец» выраженный, например, консерваторами, либералами или нацистами (Гитлер, в этом роде, был идеальным «отцом», особенно в моменте избавления от Рёма — он нашел себе «детей» в виде заговорщиков Геринга, Гиммлера и Гейдриха) требуют лишь соответствия и покорности, порождая Кафкианский тип.

Между материнским и отцовским родом, я бы выбрал ни что-то среднее, но преодоление как первого, так и второго. Ни патриархат, ни матриархат меня не особо интересуют, но вот, что мне интересно — это эволюция фигуры Бога, разобранная Фроммом:

“От первоначальной любви к Богу как беспомощной привязанности к Богине-Матери, через послушную привязанность к Богу-Отцу – к состоянию зрелости, когда Бог перестал быть внешней силой, когда человек сам проникается принципами любви и справедливости, когда он становится единым целым с Богом, и наконец – к тому моменту, когда человек говорит о Боге только в поэтическом, символическом смысле.”

Как только Бог становиться ушедшим символом, можно считать, что человек обрел зрелость. Преодолел свой инфантилизм, но не убив в себе ребенка, которому требуется фигура “над”, но поставив наверх своего же взрослого, что является и матерью и отцом и не является ими. Эта сбалансированная позиция лежит и над индивидуализмом (уходит эгоизм) и коллективизмом (приходит любовь к себе).

Весь этот опус был необходим для того, чтобы прийти к тому тренду, который нельзя проглотить: на место лозунгов о демократии, как выборе, мы можем поставить лозунги о демократии, как об ответственности, как о критическом мышлении и следующим за ним критическом действии, самостоятельности.

К сожалению, у меня нет чего-то более эпичного, ответственность — это и серое революционное постоянство, но и сделка с историей. Нам её очень не хватает.

Ответственность болезненна, продать её не представляется возможным. Подобно счастью, когда мы делим ответственность, мы одновременно её и умножаем, но если счастье не дает внутреннего или внешнего противоречия, то ответственность крутится вокруг противоречий, она обличает серость мира, разрушая концепцию “Добро-Зло”.

Строя государство с преодоленной фигурой авторитета (Бог), мы создаем такой тип управления, где делегация невозможна, а отчуждение преодолено. На место псевдо-демократической диктатуры, мы поставим сознательную и ответственную.

Я, к сожалению, не могу сжать это в лозунг. Быть может это “(Сам)Ответственность вместо депутата”. Если же думать о демократическом лозунге, то он должен был бы быть об афинском жребии. Это навязанная и болезненная ответственность, но погрузив общество в неё, мы преодолеем необходимость строить “нового человека” партией, отдав это строительство самому человеку.

т. Вязбук

О лозунгах (часть II)

У нас есть проблема с демократическими лозунгами. Нам нужна альтернатива, но на что поменять? Какое «тотемное животное» должно стоять в лагере революционных социалистов?

Бегло вспоминая то, что предлагают мне современные объединения, я прихожу к тому, что лозунг прогресса, зеленые лозунги, да и как вышеупомянутый демократический лозунг уже отчуждены от людей и либо элитарны, либо помещены в товарную оболочку.

Даже горячо любимая «диктатура пролетариата» служит маркером для закрытых групп левых и ортодоксальных коммунистов, старая машина которых ещё работает, но движется медленнее улитки ползущей к пику Фуджи-Сан. Причиной тому то, что ортодоксы изначально были рождены, как умершие дети прогресса. Прогрессивные консерваторы — вот сегодня те, кто рядится в костюмы сталинистских партий. Впрочем, они этого и не скрывают. Они сами говорят: «Сохранить ортодоксальность партии — вот наша сегодняшняя задача!». Тем, кто занимается сохранением устоявшихся методов борьбы, игнорируя современные реалии и отказавшись от современной критической мысли, утонув в историческом споре — Вам впору называться «Регрессивными коммунистами» и никак иначе. Это касается и троцкистов.

Регресс, как консерватизм, изначально был загнанной на убой коровой для умирающих ретроградов. С прогрессом же вышло интереснее. Подобно тарану, он разбил покойное лоно истории, запустив туда человека.

«Сегодня

надо

кастетом

кроиться миру в черепе! » —

Декларировал Маяковский.

Прогресс пришел. И достиг великих успехов. Прогресс социально и технический обгонял тех, кто еще считал себя королями мира. Он сделал то, что нам предстоит сделать вновь — скальпелем вырезал опухоль несправедливости. К сожалению, Земля покрыта сотнями язв. Увидев, что твориться в России, остальные болячки сгладились, чтобы потом появится вновь — в мире без соц. блока. К этому моменту наш скальпель уже затупился.

Но что сталось с прогрессом, почему он перестал быть пригодным? Путь его шел по прямой линии и сейчас всё дальше идет по ней. У Маркузе была работа «Одномерный Человек»одномерный прогресс — результат этого человека. Достигнув утоления нужд, лозунг прогресса, как бы это смешно не звучало, перестал быть прогрессивным. В шахматной партии Прогресс/Консьюмеризм победил Консьюмеризм. А рабочий класс отвернулся от «авангарда», ведь прогресс, который он обещал уже был достигнут. Какой смысл менять капитализм на социализм, если в капитализме можно потреблять столько же и даже больше? (Это, кстати, о борьбе марксистских фетишей о труде с массовым фетишем на потребление. Но об этом в другой раз.)

Проиграв, наш прицел мы зациклили на настоящем. Трупы авангарда и футуризма уже протухли к этому моменту. Начался новый этап рефлексии — антивоенные и социальные движения, хиппи, зеленые, антиколониализм.

Положение в странах полупериферии убивает смысл обсуждать антиколониализм, как лозунг, так и антивоенное движение, погрязшее в криках националистов, сейчас теряет свой революционный потенциал.

Экологический лозунг интереснее разбирать через ещё один эмбрион прогресса и модерна — стремление к омашинливанию — сведению человека к идеальному механизму. Искусственность настолько в капиталистическом почете до сих пор, что в Японии — максимально потребительском обществе — есть специальный термин для “публичной маски”, поддакиванию, как социально-приемлемом повидении — татэмаэ. Эта искусственность великолепно прижилась в сфере красоты и пластической хирургии. Тогда и появился контр-тренд — экология, боди-позитив, естественность.

Порожденный левым и этот потенциал был вписан в рынок. Вегетарианские магазины, невыгодная солнечная энергия, заводы по переработке мусора. В социальном плане вышло немного интереснее, капитализм не может воспроизвести естественность, поэтому он производит искусственную естественность — социальные тренды на поведения, архетипы. Этот инструмент стал настолько эффективен, что теперь под любой продукт будет подведен новый архетип соответствующий этому продукту (не только в эко-тренде). Теперь вас не только заставят потреблять, но и навяжут ваше поведение после потребления: капитализм — «как вести, как потреблять, как чувствовать». Нас разделили на расу и религию, но в конце концов, мы сами согласились разделить себя на приверженность марке, бренду.

Капитализм пожирает тренды, тогда нашей целью будет выставления такого тренда, который не проглотить, который можно только вручить, но не продать.

т. Вязбук

Школа: сейчас, завтра, послезавтра

Эта статья — попытка отрефлексировать современные проблемы школы, варианты их сглаживания при переходном периоде и будущий революционный потенциал обучающих пространств. Скорее всего, в этой статьей не будет апелляции к советской школе, ибо путь советских подходов обрывается либеральной традицией девяностых, а следовательно является лишь руинами прошлого, проигравшими свою критическую миссию. То, что осталось от неё — лишь здания, да унификационная система, отточенная в русло патриотизма нашими современными хозяевами. О зданиях говорить смысла нет, но о подавлении я упомяну.

Школа — Сейчас

В данный момент система образования является вшитой в тело государства репрессивной машиной. Отношения насильственны и в отношении учеников, и в отношении учителей. Выдавливающая, отцовско-садистская натура власти спроецирована тут наиболее полно — наилучшие параметры при постоянном, неадекватном повышении нагрузки и с понижением вознаграждения за эту нагрузку. Подобно лагерям смерти, в школе лучше всего оценивается тот, кто больше всех раз перетащил бумажки вперед и назад или зазубрил тысячи ответов. А экзаменационный стресс доводиться до такой эскалации, что самоубийства детей становятся еще одним параметром безумной бюрократической статистики.

Оценка же давно порвала с реальным результатом. За баллами не видно ученика и его реальные способности и знания. Это похоже на безумное чаепитие. Неудивительно, что у детей формируется неолиберальные, магические ценности. Когда “хороший” ученик — тот, кто умеет подстроиться под бесполезную неэффективную “норму” и повторять за учителем, а не тот, кто умеет мыслить сам и ставить свои мысли в оппозит авторитета, мы получаем подавленных потребителей информации, а не людей способных к самостоятельному производству. Результат такого обучения — человек-товар и человек-потребитель.

Эпопеей этого всего можно поставить экзаменацию. В моменты ЕГЭ школа перестает казаться тюрьмой, она ей становится. Камеры, металлодетекторы, учителя — как надзиратели и накрученная год ранее истерия происходящего. Правильное заполнение бюллетеня становится смыслом существования обучающегося. Это можно представить допросом, где неправильно ответивших подадут в расстрельные списки.

Существует заблуждение, что от того, как ученик закончит школу зависит его дальнейшее существование. Корни этого заблуждения лежат в нашей экономической системе. Я думаю, что прохождение школы (именно прохождение-преодоление, а не получение навыков и знаний) воспринимается как ценз вписывания в рынок, ознакомившись с капитализмом у нас выработался бессознательный страх ненужности и именно его мы проецируем на наших детей. Забавно, что это заблуждение существует в голове с тем знанием, что обучение в школе — просто ненужный фарс. Но почему так?

Ценности, которые заложены в современную школу — это ценности воспроизводства капиталистической системы. Поэтому школа — это классовое общество в миниатюре со всеми выходящими из этого последствиями — репрессиями, унификацией, и отчуждением.

Репрессивность ярко отражена и социальным одобрением/порицанием через оценки, но и характером нахождения в школе. Часто ученику даже не покинуть здание за исключением урока физкультуры. Ученику навязывается нахождение внутри школы. Можно пойти дальше и подумать в сторону того, что такое закрытое пространство, помимо небольшого процента сопротивляющихся, служит прививкой от действия, что поможет преодолеть классовое общество, увидеть и реализовать альтернативу, но это на ваше усмотренияВ пользу этой версии я лишь добавлю, что дихотомия на учеников и учителей — искусственная. Учителя тут становятся исполнителями и судейских и исполнительных-полицейских функций. Да, это можно понять из-за всей той ответственности, что родители и дети делегируют на учителя (и в этом их эгоизм), но с этим невозможно дальше мириться.

Они становятся фигурами “над” и это нормально, когда ребёнок в начальной школе, но дальше эта позиция “над” должна выравниваться, а неоспоримый авторитет учителя подвергаться сомнению. Учителя — часто мазахисты, будучи отдающими — они выжигают себя на работе, сводят к нулю свою ценность как личности и становятся идеальными корпоративными фашистам. Получив свою порцию наказаний, они превращаются в садистов и начинают распределять эту порцию на своих учеников. Так учитель превращается в перчатку, что держит кнут системы, позволяя ей не пачкаться. Ведь когда с учителей начинают спрашивать — они не могут делегировать обвинения — перчатки сброшены и вся грязь вместе с этими перчатками тоже.

Если бы я рисовал на них карикатуру, то на ней было бы следующее — Учитель бьет ученика плетью, после того, как его ударил плетью его хозяин. (Небольшая оговорка — если учитель понимает свою функцию и объясняет свой жертве нежелание ее выполнять, но при этом исполняет — он ещё более садистичен, чем непонимающий учитель, ибо он не только понимает свою роль, но и продолжает её исполнять, ведь отказавшись от этих практик — он потеряет работу.)

Унификация вытекает из репрессивности, но несёт свои собственные травмы. Она убивает личностей формируя штампованных потребителей. Количество потерянных людей идет на десятки миллионов, впрочем капитал это мало волнует. Капиталу не нужны люди, капиталу нужны вещи.

Потребительская Унификация выражена в сведении всех трудов ребёнка к подходящим и удобным, а потому нужным и ненужным, если этот труд не перспективен в рыночной перспективе. Да и самого ребенка выражают лишь через пятибалльную ежегодную оценку и стобалльную экзаменационную.

Визуальная Унификация идёт через обязательную форму, навязывание гендерных стереотипов — например, мальчик должен быть пострижен, девочка не должна носить брюки. Впрочем, даже в школах, что уже отошли от этих строгих правил, ученик всё равно будет унифицирован, просто вместо черного школьного пятна, он будет одним из толпы разноцветной массы.

Через эту унификацию и репрессивность, школьный процесс взращивает привычку к отчужденному труду и отчужденному существованию. Сдача домашнего задания в таких школах похожа на сдачу трудовой нормы, а не на творческое развитие индивида и его познание. Труд перестает быть творческим и игровым ещё с самых ранних лет. Это, во-первых, делает монотонный тяжелый и эксплуататорский труд — нормой, а во-вторых, вырабатывает потребительские привычки скрытые за гедонизмом.

Школа — Переходный период

При наступлении революционного социализма мы не сможем изменить школу нахрапом, но ряд действий ясен уже сейчас.

Первым шагом, очевидно, начнется выработка программы и подготовка инфраструктуры для переподготовки учителей и школьных коллективов, ввод экспериментальных школ.

Конкретику данной программы только стоит разработать, но базироваться она должна на следующем:

  1. Переход на проектную систему, вместо оценочной, где результатом года должен быть весомый проект, который как-то влияет на социум и объективный мир. ОГЭ и ЕГЭ должны быть отменены, как необъективные, неэффективные, унифицирующие пережитки прошлого.
  2. Больше динамики в школе — школа должна перестать быть пространством репрессии и подавления. Мы должны научить учеников преодолевать отчуждение и показать им, что школа — и их часть тоже, и что на эту часть они могут влиять.
  3. Формирование противоречий — самым продуктивным методом для стимуляции ученика будет его собственное противоречие, которое ему самому захочется разрешить. Школа должна и подсвечивать эти противоречия и давать инструменты для их решения.
  4. Контролируемый риск — выращивая людей в “тепличных условиях”, мы потакаем их инфантилизму и желанию к познанию мира. В социализме не будет места инфантилизму. Через школу, мы должны вернуть грань инфантилизма к восемнадцати-шестнадцати годам с двадцати четырех — двадцати пяти, как это есть сейчас. Задержка в взрослении, а следовательно, задержка в ответственном поведении необходима для системы потребления и манипулятивных действий — мы не должны более давать такой козырь врагам революционной демократии.
  5. Стимулирование заинтересованности — множество полезных талантов школьников не могут быть раскрыты через современную школьную систему. Вызвано это тем, что в нашей экономической системе, а следовательно и школе, поощряется только выгодные для рынка таланты. Стоит ли говорить, что это

Автоматизация бюрократии и открытость информации — второй важный шаг. Нам необходимо стремиться к миру открытых данных, это должно затронуть и школу. Переведя работу в цифровой формат, мы снизим нагрузку на заполнения документов для учителей. Сбор необходимой статистики будет упрощен и автоматизирован, ненужный документооборот должен быть ликвидирован. Учебные материалы будут находиться в открытом доступе в сети, электронные книги придут на место ненужной траты ресурсов в виде книг.

Для избавления от классификации учеников по зарплатам их родителей необходимо будет решить вопрос с формой. С одной стороны, из-за доступности неплохой повседневной одежды мы можем отказаться от формы, как таковой, но с другой, необходимо продумать возможность выделения необходимого малообеспеченным семьям. Существование таких семей будет решено позднее — всё же мы стремимся на первых этапах к нормальному распределению ресурсов — но на волне кризиса (а я считаю, что власть мы сможем получить только в кризисном варианте) данный вопрос стоит так же рассмотреть.

Также необходимо преодолеть вопрос с обеспечением учащихся и учителей пищей. В данный момент, это присутствует для малоимущих и многодетных семей, наша цель тут — избавиться от унизительной процедуры высвечивания и документального подтверждения себя, как нуждающегося. Сделаем мы это вводом повсеместного бесплатного и качественное питания. Бедный ребёнок не будет чувствовать себя ущемлено, зная, что он будет накормлен по той же процедуре, что и остальные учащиеся. Сепарирующие практики необходимо убрать или сгладить в ближайшие месяца после революции. (В некоторых школах была практика талонов, которые малоимущий ученик должен был получить от преподавателя талон, а потом отдать его в столовой, в общей очереди с теми, кто платит.)

Последним шагом, но не по важности, будет формирование смешанных коллективов учащихся и учителей. Тут стоит сделать поправку на возраст учеников и постепенно готовить их к ответственности — ребёнок должен быть приспособлен к полноценной работе в этом коллективе к четырнадцати годам, не позже. При достижении четырнадцати лет ответственность за жизнь учащегося должен начать нести сам учащийся, а не преподаватель, которого заставляют быть опекуном. Необходимо начать строительство демократических институтов, которые позволят решать хотя бы локальные школьные вопросы, вроде выбора предназначения для комнат, фокус школы на каком-то определенном предмете и даже вопросы распределения финансирования. Распределения финансирования особенно важно, как инструмент контроля учащихся над учителями. Учитель недобросовестно выполняющий свои обязанности должен быть наказан общим решением, сейчас ситуация такова, (а это не только в школах, но и в больницах, производствах и т.д.) что любимчик директора может себе позволить себе вольности, вроде отсутствия на уроках, получения необъективной премии и так далее. Так позиции директора должна стать позицией советника, а вклад и взыскания пусть определят те, кто непосредственно взаимодействует с учеником (взыскания и поощрения для них тоже необходимы) или учителем.

На долгую перспективу нас ждут две цели — ликвидация нехватки педагогического состава и материальное обеспечение этого педагогического состава.

Эти две цели пусть и банальны, но критичны для вопросов ликвидации возможности контр-революции, выработке критически-мыслящей демократической массы и стимулирования экономики.

Хотелось бы также упомянуть проблемы нехватки педагогов и сокрытие этой нехватки через неквалифицированные кадры, которые сегодня идут в школу работать, не найдя другого “более перспективного” рабочего места.

Школа — Возможное будущее

Смотреть далеко сложнее, чем делать выводы на выросших противоречиях, поэтому кратко пройдемся по тому, как мне видится дальнейшие тенденции, которые должны проходить в школах.

Локальные коллектив школ должны перерасти в школьные ассамблеи, которые, по системам будут подобны, и отраслевому профсоюзу, и министерству обучения, и федерация земельных кооперативов. Инструменты для принятия и реализации решений этих ассамблей должны быть так же введены, чтобы ускорить демократический процесс, не дав ему уйти в забюрократизированность.

Система должна приблизиться к преодолению фигуры и авторитета учителя, к концу обучения. Это будет реализовывать последовательное развитие личности от фигуры «опекающей Матери» для младшей школы до преодоления «фигуры Бога» в старшей и даст прививку от диктатуры. Хотелось бы, чтобы школа была психотерапевтична. Предмет “психотерапия” не будет лишь просто крестиком в дипломе, а станет ежедневной практикой, помогающей детям социализироваться, учителям — преодолеть выгорания и так далее.

Преодоление отчуждения от школьных пространств должно набирать обороты и в какой-то момент школа должна стать не только местом обучения, но и центром притяжения. Особенно это актуально в вечернее время, когда школьное здание цепляет на себя замок. Огромный творческий потенциал скрыт в детях, школы должны выпустить его на волю.

Последнее, что мне видится необходимым это:

  1. Близость школы к предприятиям — что позволить получать актуальные навыки и обновлять практики на лету. Вполне возможен такой вариант, когда школа сама станет открывать предприятия через своих учеников — и это совершенно отличная вещь, что поможет и финансированию школы и дополнит центр притяжение еще одним предприятием.
  2. Смешанные узкий и междисциплинарный подходы — в идеале, в обучении, необходимо порождать интерес к разным вещам и даже в случае узкой специализации ребенка давать ему альтернативные “хобби”. Эти “хобби” могут стать мостиками к новым открытиям в узкой специальности. Тем не менее, хотелось бы получить больше универсальных людей, что смогут решать задачи на разных стыках.

Автор: т. Вязбук

О лозунгах (часть 1)

Демократическая повестка мобилизует молодежь для борьбы за изменения, большинство же левых старается закрыть глаза на это и проигнорировать запросы неудобных несогласованных митингов за их «мелкобуржуазность», акцентируясь больше на социальной политике и полезных, но совершенно не двигающих нас к революции, вещах.

Единственный удобоваримый вариант данных партий и ответ об истинной демократии стоит либо в «прямой демократии», либо в «диктатуре пролетариата». И я ничего не имею против этих терминов. Они исчерпывающи для закрытой левой среды. Тут меня не устраивает другое. Нам нужно не только втягивать новых людей в эту среду, но и выходить за её пределы, показывая себя на публике, даже той, в которую хочется презрительно плюнуть.

И тут есть несколько вариантов:

  1. Либо подвести смыслы устоявшихся терминов под мейнстрим, энтрироваться (или обратный вариант, когда мейнстрим подводиться под термины)

2. Либо сменить флаг, подвести смысл под другой термин, термин без истории. Захватить его и сделать своим.

Первый вариант, к большому сожалению, для нас маловероятен. У нас недостаточно ресурсов, чтобы навязать непопулярный термин, хотя бы протестному меньшинству. Задачу усложняет и подача этих терминов.

Но сначала небольшая история. Во время пенсионных протестов «Дождь» освещал одну забавную, но одиозную акцию, где выступал как Кагарлицкий, так и Чаплин с Удальцовым. Но интересно больше не это, некоторое эфирное время выпало представительнице РРП. И я выпал в осадок за этот десяток секунд. До меня дошло осознание того, насколько кондово звучат «буржуй», «диктатура пролетариата» и другие термины прямиком из советской энциклопедии в эфире буржуазного телеканала.

Как говорил Брехт:
«Тот, кто борется за коммунизм, должен уметь вести борьбу и прекращать её, уметь говорить правду и умалчивать о ней, верно служить и отказываться от службы, выполнять и нарушать обещания, не сворачивать с опасного пути и избегать риска, быть известным и держаться в тени.»

Современные коммунисты не могут умалчивать там, где это необходимо и рубят старый, добрый марксистский, когда надо замаскироваться, добавить эзопова языка, чтобы спровоцировать и привлечь. Тут мы и подбираемся к диктатуре.

«Диктатура Пролетариата» имеет сразу несколько проблем:

  1. Амбивалентность (двойственность) термина — на мой взгляд, это первейшая проблема. Человек цепляется за негатив и, в конкретном случае, необходимо было бы отказаться от слова «диктатура» в угоду «демократии для пролетариата» или «пролетарского демократизма». Но.

2. Пролетариат — незнакомый обывателю термин, а если и знакомый, то отталкивающий за свой академизм и левый снобизм. Мы должны говорить на языке большинства, а не на языке коммунистических съездов. Рабочий или человек труда? В любом случае, у нас нет времени долго и кропотливо разъяснять, что есть конкретная диктатура, а что есть конкретный пролетариат. (На второй ответ мы можем либо вообще не иметь ответа, либо иметь некорректный.)

С другой стороны у нас есть лозунг о «Прямой Демократии».

Чем же он не угодил?

Если отойти от того, что необходимо разъяснять, чем современные демократии отличаются от прямых и, на самом деле, нежелании заниматься демократией, а просто делегировать эти функции на специалиста, то это неплохой лозунг, но он ставит вопрос об использовании слова «демократия» вообще.

Когда его первый аналог лишен этой проблемы и борется в рамках «диктатур» (что, на самом деле, тоже проблема), то «демократия» должна бороться в рамках ее альтернатив. Это можно делать и даже делать эффективно, но, к сожалению, мы не в Греции, Франции или Индии, где присутствуют массовые левые движения — мы не можем захватить либеральное, буржуазное толкование слова демократия, которое в первую очередь о выборах и в самую последнюю о демократии, как сути.

Хотим мы того или нет, пока у нас нет культурной гегемонии — каждый демократический лозунг в массовой повестке станет лозунгом о выборах.

Мы имеем два непопулярных словосочетания — «диктатура пролетариата» и «прямая демократия», одно из которых навязать не получиться из-за недостаточного популизма термина и из-за его игнорирования выборного процесса, а второй не сможет выиграть конкурентную борьбу на данном этапе из-за слабости левой. Оба эти термина, впрочем, эту слабость поддерживают.

Так левые возвращаются к мелкобуржуазному вопросу за который они ругают демократическую молодежь. Вопрос выбора представительства есть наиострейшая форма вопроса сегодня в протестном поле. И мы не можем с этим сделать ничего.
Левые, вас это устраивает?

т. Вязбук