Интервью с организатором проекта #спастиМаяковского

 

Левый Блок взял интервью у представителя инициативной группы #СпастиМаяковского Софьи Суховой о ситуации с государственным музеем Владимира Маяковского накануне дня рождения поэта.

Читать далее «Интервью с организатором проекта #спастиМаяковского»

Интервью с Василием Кузьминым о спецслужбах, технофобии и политическом активизме

В интервью «МБХ медиа» активист Левого Блока Василий Кузьмин рассказывает о том, как менялся стиль работы политической охранки с начала 2000-х годов по нынешний день, как засылали агентуру в оппозиционные движения и о чем нужно помнить человеку, решившему связать свою жизнь с политикой в современной России.

«Все, что связано с оружием, надо отметать сразу»

— Дело «Нового величия», суд по которому продолжается сейчас, настолько шокировало общество, что мы до сих пор не можем прийти в себя. Все-таки это запредельная наглость, жестокость и цинизм спецслужб — самим создать «организацию» и самим же ее разгромить. А пытались ли на твоей памяти раньше агенты спецслужб работать в этом направлении, делать что-то подобное?

— Такого, как в деле «Нового величия», — когда агент спецслужб пришел и де-факто возглавил «организацию», — не было. Я все-таки всегда состоял в таких организациях, где сформировался какой-то кадровый костяк. Хотя некий призрак «человека с оружием» часто есть где-то рядом и с правой, и с левой оппозицией.

Не обязательно это должна быть именно провокация спецслужб. Есть просто куча дураков, неадекватных людей. Ты даешь каким-нибудь дедам листовку на митинге, а они говорят: «Это все не то, ребята — вы вот подучитесь, и давайте уже за оружие, пора по-серьезному с этим режимом бороться». Понятно, что подобные высказывания, как правило, остаются без внимания со стороны нормальных активистов.

Случается, что в штаб организации приходит юный идеалист, начитавшийся книг про Че Гевару и Махно — и думает, что ему дадут винтовку, бомбу, и он пойдет делать революцию здесь и сейчас. С таким человеком необходимо разговаривать, объяснять, что мы не занимаемся противоправной деятельностью, а работа с YouTube в политическом плане эффективнее бомб и ружей.

Бывает, что в организацию, на собрания приходят по-настоящему подозрительные люди, которые говорят что-то типа «хватит уже митингов и кружков, кто готов к чему-то большему, давайте свои контакты, давайте готовиться». Мы такому человеку сразу объясняем, что занимаемся мирной политической борьбой, и он, как правило, теряет к нам интерес.

С другой стороны, если спецслужбами готовится по-настоящему серьезная провокация, вряд ли их агент сходу будет себя выдавать какими-то подозрительными высказываниями. Может, такие люди и не являются агентами, а искренне сочувствуют. Может, у них есть какое-то криминальное прошлое, и они привыкли видеть способы решения любых задач и проблем в силовом, криминальном ключе. Но в любом случае они оказывают организации медвежью услугу, говоря на такие темы, да еще в штабе, в прослушиваемом помещении. В основу уголовного дела может потом лечь даже организация тира для активистов — нам такое тоже предлагали. Вспоминается дело «Сети», когда страйкбол приравняли к терроризму.

Так что я категорический противник того, чтобы политический активизм хоть как-то соприкасался с тем, что связано с оружием. Одно дело, если ребята соберутся поспарринговаться в лесу, позанимаются единоборствами — это нормально. А все, что связано с оружием, надо отметать сразу.

Но, как правило, люди, которых спецслужбы засылают в оппозиционные организации, — они все же на другое заточены. Главное — это сбор информации внутри организации. Слишком уж долго оперативнику все равно тяжело «маскироваться». Например, у нас, в «Левом блоке», в любом случае каждый новичок, пока не прошел «кандидатский стаж», находится под пристальным наблюдением.

Василий Кузьмин (справа). Фото: Левый блок / ВКонтакте

— Что такое «кандидатский стаж»?

— Чтобы стать полноправным членом «Левого блока», получить право решающего голоса, новичок сперва проходит этот период «кандидатского стажа». За два месяца «кандидатского» о человеке очень многое становится понятно. Только пара случаев была, когда некие странные люди были близки к прохождению этого срока, но все же с ними пришлось расставаться. К насильственным действиям они не призывали, там скорее речь шла о провоцировании раскольнических действий. Появляется человек, который сперва завоевывает какой-то авторитет, работает на организацию вроде. А потом оказывается, что он уже половину организации «обработал». Например, у нас в «Левом блоке» есть разные активисты — кто-то более «красный» (социалист), кто-то более «черный» (анархист). И вот новый человек начинает окучивать «красных» — мол, нужно больше марксизма, к черту этот анархизм. Начинает стравливать течения между собой, по конкретным людям начинает работать, провоцировать интриги.

«А через несколько месяцев я его вижу стоящим вместе с Окопным»

— Ты участвуешь в протестном движении с 2003 года. Как исторически эволюционировала работа спецслужб против оппозиции на протяжении нулевых и десятых?

— В нулевые было все несколько иначе. На протяжении большей части нулевых даже еще не было Центра «Э» — его создали в 2008 году. В нулевые нами занимались ФСБ и УБОП (Управление по борьбе с организованной преступностью, существовало в системе МВД. — Р.П.)

— При этом у УБОП, заточенного на борьбу с бандитскими группировками и не знакомого со спецификой политического сыска, были свои, скажем так, особенности, своя методология…

 Да, они и в дома ломились совершенно по беспределу. Темы с подбрасыванием чего-либо запрещенного активистам были даже более актуальны, чем сейчас. Сотрудники УБОП не видели разницы между политическим активистом («экстремистом», в их терминологии) и уголовником. Эта грань была практически стерта для них.

Соответственно, информаторов и провокаторов УБОП тоже подсылал, но делали они это очень топорно. Представим, например, организацию «Авангард красной молодежи», где средний возраст активистов — 18−20 лет, и даже двадцатипятилетние уже выделялись из общей массы. А тут приходят граждане за тридцатник, совершенно не «неформального» вида. Хотя в «Авангарде красной молодежи» «неформалы» составляли около 80% состава.

И эти новоприбывшие начинают как-то пытаться втереться в доверие. При этом разговор у них не идет, идеологического они ничего не знают, ограничиваются высказываниями в духе «власть допекла». То есть в молодежную и очень субкультурную организацию приходят люди, ничего не читавшие, со странным стилем одежды. Мужик, одетый в кожаную оперскую курточку, сидит на собраниях рядом с парнями в «косухах» и «бомберах». Ну мы начинаем плотно общаться с ним, и он сразу «выпадает».

Еще один интересный типаж был в нулевые — «нашистские» агенты, то есть агентура прокремлевских молодежных организаций. Лидер АКМ и «Левого фронта» Сергей Удальцов в этом плане был не очень разборчивым, не очень осторожным человеком, про любого мог сказать: «Да ладно, нормальный парень».

Я лично троих таких персонажей у нас «срисовал». Они были такого откровенно фанатского, околофутбольного вида — это особо никуда не денешь. И задаешь одному из них вопрос: «А откуда ты узнал про организацию, как к нам пришел?» Он отвечает, что увидел граффити наше. Уточняю, где он видел граффити. Он говорит, что вот там-то, мол. А я точно знаю, что в указанном месте никаких наших граффити нет. Но одного такого «нашиста» мы все-таки прошляпили — и в итоге получили нападение в электричке, когда нас сильно помяли.

— Что за нападение?

— Ехали из Москвы в Коломну — помочь местной ячейке АКМ и заодно порисовать граффити по Подмосковью. Садимся в электричку. Состав — пять человек, в том числе вот этот «нашистский» агент — мы его называли «Паша-Альбинос». Едем, разговариваем, Паша смотрит все время в свой телефон, с кем-то переписывается. И вот на следующей станции влетает человек двадцать «фанатья» и очень жестко начинает нас месить. И вот целый перегон нас месили, у меня и еще одного человека в итоге были сломаны носы. Паша внешне вроде не пострадал, а вскоре после нападения вообще исчез.

— То есть у нашистской агентуры, скорее, был просто интерес помогать своим в той уличной войне, которая шла между прокремлевцами и оппозицией в середине 2000-х?

— Да, они хотели больше знать о наших «стрелках», о мероприятиях, где группа будет послабее, когда удобнее нападать.

Операм же был интересен сбор информации по персоналиям, по внутренним делам, по акциям прямого действия. Однажды к нам пришла в организацию женщина. Возраст где-то за 30 лет — что, как я уже говорил, нетипично для АКМ. У нас, как у молодежной организации, верхняя планка по возрасту была 32 года, она еле в эти возрастные рамки влезала. И у нее все общение сводилось к следующему: «А где учишься ты? А где учится вон тот твой друг?»

Уже когда место АКМ занял «Левый фронт», и мы занимались активизмом в этой организации, к нам прислали парнишку гопнического вида, тоже довольно «возрастного». Он постоянно всех обзванивал по поводу готовящихся акций, особенно его интересовали акции «Стратегии-31». Звонил всем и зачем-то уточнял: «А вы идете на „Стратегию-31“. А когда пойдем? Где собираемся?». Нам про этого персонажа в целом все было понятно, и на свои «стрелки» мы его старались не звать. Я своим сразу сказал: «Ребята, это опер. Формального повода его отписать у нас нет, просто не зовем никуда, и всё». Мы его перестали звать, и он, перестав получать информацию, пропал. А через несколько месяцев я его вижу на той же «Стратегии-31» стоящим вместе с оперативником Алексеем Окопным.

Но это, конечно, топорный метод — засылать таких персонажей.

Фото: Левый блок / ВКонтакте

«Смартфон, попавший в руки ментов, — это же кладезь информации»

— Если взять два больших исторических блока — нулевые и десятые — когда все же было тяжелее в плане оперативного, спецслужбистского давления?

— В нулевые было грубее. Жестокость и сейчас есть — людей и сейчас пытают. Но большая часть методов давления тогда все же была жестче. Начиная с того, что при задержании грубее обращались, чем сейчас.

— Да, ОМОН был жестче.

 ОМОН был намного жестче. Сейчас такое как бы «министерство любви», оно побархатнее стало работать. При этом у системы сейчас гораздо больше способов слежения за активистами благодаря новым технологиям. Прогресс не стоит на месте.

— Но технологический прогресс все же в большей степени работает на людей, нет? Или все-таки на «них»?

— Он работает и на них, и на нас, но пока, судя по результатам, все-таки больше на них. Например, в период волны революций в арабских странах можно было точно сказать, что технологический прогресс в большей степени выступает на стороне общества, оно от него больше выигрывает, чем власть. У нас, в отличие от каирской площади Тахрир, к тотальной мобилизации общества соцсети и мессенджеры пока не приводят, но отслеживать нас, наше общение, наше перемещение теперь еще проще, чем в нулевые. Они и раньше-то мобильники прослушивали, но теперь смартфон, попавший в руки ментов, — это же кладезь информации.

— Поэтому у тебя кнопочный телефон?

— В том числе и поэтому. Я вообще немного технофобен и не люблю подобные штуки. С другой стороны, кнопочный телефон действительно иной раз иметь удобнее. Я это понял, сидя на допросе в Следственном комитете, когда у меня попросили телефон. Они были разочарованы, увидев мою трубку. Рассчитывали, наверное, почитать мессенджеры, а что в таком телефоне им смотреть?

Сейчас вообще очень много говорится о безопасности в сети, о «безопасных мессенджерах», о шифровании. Я придерживаюсь мнения, что все, что связано с компьютерами, гаджетами и интернетом, никогда не может гарантировать стопроцентную безопасность. Если мы хотим защитить какие-то данные по людям, по акциям протеста, по организационным вопросам — значит, нужно все по-настоящему важное обговаривать без использования телефона и интернета. Любые электронные способы связи можно рано или поздно начать контролировать.

— То есть ты во все эти шифрованные мессенджеры не веришь вообще?

— Нет. Ну то есть я понимаю, что да, наверное, чат в телеграме лучше, чем чат «ВКонтакте», — они его хотя бы не прочитают без усилий. Чем-то мне, разумеется, приходится пользоваться. Но я также знаю, что если информацию знают два человека «из уст в уста» — это надежнее, чем если информация была передана через электронные средства коммуникации. Полной компьютерной безопасности не существует.

«Психологическое давление на допросе нужно учиться выдерживать»

— Вернемся к вопросам внедрения агентуры. Ты не опасался, что жертвой подозрительности активистов может стать пусть странноватый, не вписывающийся в субкультурные каноны, но вполне честный дядя, которому просто захотелось потусить с молодежью, поучаствовать в молодежной движухе?

— Ну есть же более-менее надежные способы проверки таких граждан. Можно, например, назвать такому человеку место и время проведения несуществующей акции и посмотреть, приедут ли на это место менты.

— Да, например в НБП (запрещенная и несуществующая с 2007 года Национал-большевистская партия. — Р. П.) такой метод работал. У вас, у левых, он работал тоже?

— Конечно, работал. Был период, когда у нас акции начали одна за одной «лететь». То есть приходим на место акции, а там стоят толпы ментов — или «принимают» всех, или просто не подойти к месту акции, к объекту. Несколько очень хороших задумок сорвалось.

А в это время у нас в организации был парень, жил в офисе партии КПСС, который служил нам штабом. Такой обычный нищеброд и неформал, кличка у него была Тилль. И вдруг у него начали появляться шмотки и в меру дорогой алкоголь — сам образ жизни у него не менялся, но качество жизни резко улучшилось. И как раз начался проблемный период с акциями. Мы решили, что все это как-то странно, решили Тилля проверить. Назвали ему «по секрету» место и время акции, которую не собирались проводить. И в назначенное время в назначенном месте была толпа «мусоров». Мы Тилля «отписали» в тот же день.

Нужно отметить, что не всегда же засылают агентов. Где-то ближе к концу нулевых участились случаи, когда активистов, пытались брать «на подписон» — заставлять подписать согласие на сотрудничество. Тех активистов, которых задерживали на акциях — прессовали, пытались заставить подписать бумаги. И сделать из них если не провокаторов, то информаторов.

— Как ты определяешь для себя группу риска — кто для оперативников представляет наибольший интерес в плане вербовки?

— Интерес, наверное, представляют абсолютно все, но понятное дело, что условного Лешу Макарова (известного активиста НБП, участника многочисленных акций прямого действия. — Р. П.) не будут к этому склонять. Если человек зарекомендовал себя как неконтактный в плане общения с «органами» — наверное, он в меньшей степени в зоне риска.

В зоне риска — все новички, которые участвовали в акции в первый раз, винтятся в первый раз. Регионалы, которые приехали на акцию в Москву. У меня даже был однажды случай, когда мне предлагали подписать соглашение о сотрудничестве оперативники ФСБ. Мол, «либо у тебя будут неприятности, либо у тебя все будет очень хорошо, еще и денег заработаешь». И кнут, и пряник — кому что больше подойдет. Вот в случае с ранее упомянутым Тиллем, скорее всего, главную роль играли не угрозы — его заинтересовали, скорее, «пряниками».

В нашей практике иногда случалось, что активисты подписывали бумаги. Если человек сразу в этом признался, сказал что «вот, я на допросе обосрался, подписался на сотрудничество», — он оставался в организации, просто мы его ограждали от участия в каких-то акциях ради его же безопасности.

Например, у нас в «Левом фронте» был Гриша Торбеев, который подписал соглашение о сотрудничестве, но сразу в этом признался. Позднее он все же заехал на тюрьму (Григорий Торбеев провел полтора года в СИЗО и колонии-поселении по обвинению в применении насилия против сотрудника полиции. — Р. П.).

— Его посадка могла быть местью? Вообще оперативники очень не любят, когда кто-то подписывает соглашение о сотрудничестве, но потом разрывает договоренности, да еще и признается во всем публично…

 Не исключаю, что могла быть и месть. Конечно, лучше ничего не подписывать. Я еще могу понять людей, которые ломаются под пытками, когда током пытают. Но психологическое давление на допросе все же нужно учиться выдерживать.

— Есть же еще умники, которые говорят себе: «Я переиграю систему». И всерьез считают, что соглашаясь на сотрудничество, перехитрят спецслужбы. «Буду сливать только не имеющую значения информацию, ничего важного сообщать не буду, а потом вообще дезинформацию начну сливать», — и так далее.

 Нет, тут уж выбор простой. Или ты не подписываешь ничего, выдерживаешь прессинг. Или, не выдержав, подписываешь, но тут же признаешься во всем своим товарищам. Никакого третьего пути быть не может. Третий путь — в лагерь ментов и чекистов.

«Как можно было повестись на Мальцева — это загадка»

— Ты многие годы вовлечен в московскую протестную активность, но тебе и по регионам доводилось ездить. По твоим ощущениям, насколько сейчас велика разница в работе силовиков против оппозиции в Москве и в регионах, насколько в регионах сильнее давление?

 В Москве тоже и двери выбивают при обысках, и пытают. У меня вот недавно два ночных допроса подряд в связи с «московским делом» было. Но в регионах действительно во многом тяжелее. Защита московского активиста, попавшего в беду, заключается в том, чтобы успеть рассказать в медиа о том, что с ним происходит. В Москве это проще делать. В регионах больше беспредела — особенно, когда был тот же УБОП. Когда людей просто на улицах избивали — причем зачастую это делали не нашисты, а именно сотрудники милиции в штатском. Даже Подмосковье уже отличалось от Москвы в этом смысле в худшую сторону.

Бывает же, что в регионе вообще только одна реально действующая протестная организация, и у нее нет союзников ни слева, ни справа. Бывает, что вообще есть только один человек, главный «экстремист» поселка. И опера, чтобы отрабатывать свой хлеб, даже просто профилактически его замучают.

В регионе засвеченный активист сразу оказывается в поле зрения спецслужб. С другой стороны, если он не засвеченный, ему будет еще хуже. Вообще когда говорят, что нужно соблюдать тотальную анонимность — это малоприменимо в современных условиях и довольно опасно. Напротив, нужна положительная публичная засветка. Если человек борется со свалками, защищает права дольщиков, выселяемых людей, работает с социальными движениями — у него уже складывается позитивный имидж, его уже тяжелее прессовать. Медийность — это защита, а в Москве и в Питере медийность получить проще.

При этом в регионах все равно творятся странные какие-то вещи. Иной раз получаешь приглашения в какие группы «ВКонтакте» с громкими и странными названиями — какая-нибудь там «Революционная гвардия Сибири», с какими-то «комиссариатами», «начальниками штабов армии» и прочими регалиями. При этом ты понимаешь, что это делают какие-то школьники. Пишешь им: «Ребята, вы там можете тупо доиграться, вы же не только мне, но и товарищу майору сейчас пишете» — потому что ВК полностью прозрачен для спецслужб. До кого-то такие вещи доходят слишком поздно.

— Еще к вопросу о регионах. На днях суд в Ростове огласил приговор Яну Сидорову и Владиславу Мордасову — их обвиняли в покушении на организацию массовых беспорядков. Приговор абсолютно дикий даже по современным российским меркам: более шести лет колонии. Вячеслав Шашмин получил три года условно. При этом реально они всего лишь одиночные пикеты проводили и в телеграм-чатах переписывались. Мордасов и Шашмин, давшие признательные показания на стадии следствия, на суде заявили, что сделали это под пытками. Семеро свидетелей обвинения также заявляли, что подписывали протоколы под давлением, опасаясь за свободу и жизнь. Это очередное жуткое охвостье истории с «революцией 5 ноября», которую в 2017 году назначил видеоблогер Вячеслав Мальцев. В итоге множество людей по всей стране было арестовано и получило сроки, да и дело «Сети» в каком-то смысле — тоже охвостье всей этой истории. Есть мнение, что Мальцев был просто агентом, который спровоцировал людей, специально подвел их под аресты и тюрьмы. Как ты к этой теории относишься?

— Ну да, спецслужбы профилактически, чтобы больше никто не готовил революции и не назначал их на даты, решили найти тех, кого нужно показательно покарать.

Мне просто совсем не близок Мальцев и его взгляды. И этот его зазыв на революцию — да, он был странный, мягко говоря. Я бы все понял и счел бы Мальцева хоть и дураком, но искренним идеалистом, если бы он приехал сам на эту «революцию» в Москву. А так это действительно выглядит громадным фейком.

Я правда не понимаю, насколько глупым нужно быть человеком, чтобы всерьез поверить, что по декрету какого-то бородатого странного дядьки произойдет революция. Сектанты из «Белого братства» так назначали конец света, как Мальцев революцию. Я не могу со стопроцентной уверенностью ответить на вопрос, дурак Мальцев или провокатор, но эти понятия, к сожалению, уравниваются. Зачастую человек, даже формально не сотрудничая, может оказаться неспособен адекватно оценивать ситуацию и подставить кучу народа.

Решительно не понимаю, как можно было всерьез воспринимать то, что говорит и к чему призывает Мальцев. Я понимаю, что за Алексеем Навальным, например, есть люди, есть идеи, есть какой-то организационный аппарат. Если бы он вдруг начал какие-то подобные декреты издавать, и кто-то к этому всерьез бы отнесся, — это было бы еще понятно. Или Лимонов прошлых времен, периода НБП. Или Удальцов времен Болотной площади. Как можно было повестись на Мальцева — это загадка, это феноменально.

«Не пользуйтесь картами „Сбербанка“»

— Как не попасть в беду тем молодым людям, которые решили связать свою жизнь с активизмом — не просто ходить время от времени на протестные акции, периодически «винтиться», читать соответствующие телеграм-каналы, а стать именно профессиональным политическим активистом, связать с политикой свою жизнь? Ты уже сказал, что нельзя иметь дела с теми, кто предлагает насилие, нужно сторониться любых историй, связанных с оружием, о цифровой гигиене. Есть еще такая теория, что человек, который встал на путь серьезного политического активизма, должен пересмотреть весь свой образ жизни полностью: свои контакты, увлечения и так далее…

— Да, я с этим согласен. Если человек хочет не просто стать «анархистом выходного дня», то он должен сразу понять: активизм становится главным делом жизни. У тебя может быть работа, учеба, семья, но ты должен понимать, что волей-неволей они отойдут на второй план. Хотя бы потому, что политическая активность в России — сложное дело, это дело требует твоего времени. Если ты серьезно этим загораешься (а не горя, сложно заниматься активизмом), твоя политическая жизнь в значительной степени вытеснит все остальное.

Например, у меня в регулярном, ежедневном общении почти не осталось людей, которые вообще не связаны с политикой. Я ни с кем не ссорился из своих давних знакомых, но постепенно происходит отчуждение. Мне правда не интересно слушать, кто там куда за границу в этом году ездил отдыхать.

Нужно еще понимать, что личная жизнь становится очень благодатной почвой для давления на человека. Как давят на малолетних активистов? Через родителей. Как давят на семейных? Через жен. Понятно, если спецслужбы начнут воплощать в жизнь угрозы родственникам, это будет совсем уже лютое средневековье — как правило, это все же «понты». Но все же это инструмент давления.

Конечно, самое надежное — когда пара формируется из людей, разделяющих идеалы и стремления друг друга. Если один человек серьезно занимается политикой, а другой — нет, никакого долговечного союза не получится.

Насчет увлечений и вредных привычек. Есть «народная статья» 228 УК, наркотическая. Разумеется, тем, кто идет в политический активизм, я крайне не рекомендую «угорать» по таким вещам. И ничего запрещенного активист дома хранить не должен. Наш дом — это всегда потенциальное место паломничества для различных темных сил.

Еще один совет — не пользуйтесь картами «Сбербанка». Если у вас есть штраф за административную статью — его со стопроцентной вероятностью спишут с этого счета.

Источник

«Связали меня скотчем и начали душить пакетом»: интервью томского активиста ЛБ

Максим Шульгин из Томска, активист Левого Блока (движения, объединяющего антифашистов, марксистов и анархистов) в 2018 году был дважды задержан сотрудниками ФСБ. Сам Максим называет эти события «похищениями». 30 апреля в томском офисе Левого блока  вместе с Шульгиным было задержано около десяти человек. По словам активиста, причины задержания никто не объяснил, а к сторонникам движения применили меры психического и физического воздействия. Сразу же после случившегося Максим заявил о примененных к нему пытках и написал заявление в прокуратуру. Одновременно Следственный комитет возбудил против Шульгина уголовное дело по ч.1 ст.282 УК РФ за то, что он якобы разместил на своей странице в соцсетях некие песни, вызывающие «ненависть к полицейским».

– Собственно, в Левый Блок я вступил в конце 2015 года как раз перед тем, как люди начали массово протестовать против системы взимания платы с большегрузов «Платон». Тогда и началась у меня активистская деятельность. В этом движении, Левый Блок, действуют люди различных левых направлений – марксисты, анархисты, все очень разные. Меня привлекло то, что среди этих людей, на самом деле, можно добиться взаимопонимания, какого-то плюрализма мнений в плане демократических решений. И брать все лучшее от различных течений левой направленности. Акции я устраивал, будучи активистом Левого Блока. В первую очередь, это антиплатоновские акции, а также против коррупции и в поддержку политических заключенных.

Из Томска мы выезжали в другие города. Чаще всего в Новосибирск. 19 января мы вспоминаем жертв современных нацистов, потому что в этот день была убита Настя Бабурова вместе с адвокатом Станиславом Маркеловым. Все представители левого движения в России считают эту дату днём памяти и скорби. В 2016 году мы двумя городами собрались и устраивали акцию в Новосибирске. Помимо этого были какие-то локальные акции – одиночные пикеты либо еще какие-то выступления. Но о них вспоминать даже не стоит.

– Весеннее нападение силовиков стало для вас неожиданностью?

– Задержание 29 апреля было полной неожиданностью. Как говорится, ничто не предвещало. В тот день мы с ребятами из «Левого блока» проводили спортивные мероприятия, после чего пришли в наш офис. Я вышел на улицу покурить. Ко входу подъехала «Газель», оттуда выскочили люди в масках, и меня первого положили лицом на пол. Вскоре приехала следовательница, которая сказала, что мне предъявлено обвинение в экстремизме. После чего меня поставили лицом к стене, но я краем глаза видел, что из нашего офиса выносят флаги и выводят всех парней, кто там был. Когда их увезли, меня завели внутрь и сказали: «Максим Михалыч, сейчас мы с тобой поедем к тебе домой и будем проводить обыск». По пути в автомобиле «Патриот» они сожгли мне руку, специально включив печку на полную мощность, били меня беспощадно и прижимали мой бок к этой печке.

Когда мы приехали к моему дому, все соседи видели, как товарищи в масках выводят меня из машины в наручниках. Возле двери в квартиру они сказали, чтобы я открыл замок собственными руками и для этого перестегнули на мне наручники из-за спины вперед. Начался обыск, всю квартиру перевернули вверх дном. Первым делом изъяли компьютерные диски. А ещё у меня в комнате на стене висел черно-красный флаг испанских коммунистов, которые сражались против режима Франко. «Товарищи» в масках этот флаг сняли и забрали. Я спросил – зачем? Они ответили, что флаг покажут в суде и это будет доказательство, что я из «Правого сектора» (запрещенной в России организации). На самом деле, глупость полнейшая. В этот момент я обратил внимание, что у меня на руке ожог, и кровь капает прямо на штаны. Никто мне не помог, ни следователь, ни эти в масках, ни понятые – никто. Хотя я был в наручниках. Они просто смотрели и улыбались. Потом меня снова усадили в машину и отвезли в центр «Э».

– Как вы думаете, с чем была связана такая жесткость действий?

– Дело было накануне Первого мая, видимо, они так действовали, чтобы нас запугать и не дать провести какие-то первомайские акции. Хотя в то время мы вообще не планировали ничего противозаконного и не могли предположить, что к нам приедут и будут задерживать с такой агрессией. Конечно, «Левый блок» против правительственных реформ, в том числе, пенсионных. Потому что это совершенно антинародная идея. Уже после того, как меня отпустили, я подумал, что это всё было специально устроено накануне инаугурации Путина, что это был такой акт устрашения и, грубо говоря, загона в подполье тех ребят, которые могли бы выйти на улицу и что-то публично заявить насчет президентских выборов 2018 года.

– Между апрелем и декабрем, когда вас задержали во второй раз, силовики не проявляли интереса к вашей деятельности?

– Всё было спокойно, никакого интереса никто не проявлял. Я находился под подпиской о невыезде. За это время меня два-три раза вызывали к следователю по моему делу, по 282 статье, и больше ничего. Моё дело как-то нудно длилось, вызовы были редкие, а следователи каждый раз менялись. Я не ощущал на себе внимания со стороны ФСБ или Центра «Э». Возможно, оно и было, но я как-то не обращал внимания. Должен сказать, что я не признаю себя виновным в этом деле. Ничего такого, никаких «экстремистских песен», я не размещал.

– Судя по новостям, вами занимаются все томскиеподразделения силовых структур России. Постоянно упоминаются ФСБ, центр «Э», Следственный комитет. Почему вашему делу и вам лично уделяется столько внимания?

– Следственный комитет Советского района города Томска занимается моим делом по части первой 282-й статьи. Сотрудники ФСБ в апреле участвовали в моем задержании. Они же меня потом и пытали. И продолжали это делать в декабре, 25-го и 27-го числа, когда меня снова задержали. То есть, не задержали, а похитили, на самом деле. И целые сутки затем применяли ко мне пытки. Фигурируют они в таком деле, за которое им грозит уголовная ответственность по статье «причинение телесных повреждений».

Центр «Э» причастен к моему делу потому, что при задержании меня и моих товарищей в нашем офисе 29 апреля, всех увезли в Центр по противодействию экстремизма. Это было сделано нарочно, чтобы запутать следы. Машины, на которых нас возили, принадлежат ФСБ. Но нас доставили не в отделение полиции, не в отделение ФСБ, а привезли именно в Центр «Э». Вот каким боком фигурируют в этом деле.

– Ваше второе задержание вызывало большой резонанс из-за абсурдности происходящего: в декабре вас пытали, чтобы добиться вашего отказа от жалобы на пытки в апреле.

– Меня отвезли в здание, привязали к стулу и оставили в кабинете с непонятными людьми в масках. Меня не пускали в туалет и не давали воды. Через несколько часов в кабинет зашли люди в форме со спецперчатками. Такие же перчатки я видел, когда меня задержали в апреле. Эти люди связали меня скотчем, начали душить пакетом и угрожать. Из их криков я понял, что у них есть дети, и они не хотят из-за моего заявления оказаться в тюрьме. Что я против них – никто, и если что-то случится с сотрудниками ФСБ, на которых завели уголовно дело, то в ведомстве начнутся проверки. Я молча терпел, пока они не сказали, что меня могут увезти куда-нибудь и убрать. Тела и свидетелей нет, а значит, не будет и дела. Я испугался и подписал бумагу, которую они мне подсунули. Позже я увидел, что это был текст объяснения, которое они от моего имени дадут военному следователю на суде. Там говорилось, что при задержании 29 апреля сотрудники ФСБ вели себя законно, и во всем случившемся виноват я сам.

– На что вы рассчитываете, вступив в противостояние с ФСБ?

– Во-первых, я хочу, чтобы это дело получило максимальную огласку. Во-вторых, я надеюсь, что сотрудники ФСБ, которые меня пытали, будут осуждены. В принципе, конечно, ничего хорошего, когда люди садятся в тюрьму, но иного выхода, по-моему, здесь нет. Также я хочу, чтобы другие сотрудники силовых структур, видя такой результат, сделали свои выводы и не вели себя как полные скоты. Я буду бороться за справедливость только чисто юридическими способами.

Насколько я знаю, Управление ФСБ в Томске практически закрывает глаза на поведение своих сотрудников. Во время декабрьского похищения мне объяснили, что из-за моей жалобы на апрельские пытки пострадают не только те, против кого будет возбуждено уголовное дело, но и другие сотрудники ФСБ: кого-то могут уволить с работы, кого-то понизят в звании. Много чего может случиться. И, конечно, никто из них не хочет пострадать.

– А вы не боитесь, что к вам снова могут применить меры психического и физического воздействия?

– Повторов случившегося я, конечно, очень опасаюсь. Поэтому Новый год дома не отмечал, чтобы не получить «подарка» от борцов с экстремизмом. Сейчас, я передвигаюсь на такси и отправляю свои координаты своим товарищам на случай моего внезапного исчезновения. Я всегда нахожусь под наблюдением моих товарищей, моего адвоката, моих родственников. Честно скажу, опасаюсь разных провокаций. После того случая 25-го и 27 декабря, я даже не знаю, как теперь на работу ходить.

– Вы не собираетесь уезжать из страны, как делают сейчас многие активисты и оппозиционеры?

– У меня подписка о невыезде по той статье, в которой меня обвиняют – 282-я, часть 1. Дальше у меня здесь дела еще некоторые не сделаны, помимо этого. Я люблю свой город. У меня здесь родственники, друзья, знакомые. И пока таких решительных мыслей об отъезде у меня, на самом деле, не было. Многие мне советуют переехать в город крупнее, где и правозащитники посильнее, и общественный резонанс побольше. Многие советовали переехать в другую страну. Но пока я ничего такого не планирую. Хочу сначала разобраться со своим уголовным делом, со всеми этими пытками и, может быть, тогда об этом подумаю. А на сегодня у меня таких мыслей нет. Я пока еще хочу жить здесь.

Сибирь.Реалии